Страница 6 из 62
Она вернулась не из-за меня, а из-за тебя. Это я, собственно, и хотел тебе рассказать.
Понятно.
Хозяин принес обед сыну и пирог отцу. Джон-Грейди протянул руку за солонкой и перечницей. Он ел, не поднимая головы. Хозяин подошел с кофейником, наполнил их чашки и ушел. Отец затушил сигарету, взял вилку, стал ковырять пирог.
Она проживет дольше, чем я. Хотелось бы, чтобы вы поладили.
Джон-Грейди промолчал.
Если бы не она, я бы тогда не выжил, не сидел бы сейчас с тобой… Там, в Коти, в японском лагере, я мысленно разговаривал с ней часами… Внушил себе, будто она из тех, кто может все. Рассказывал ей о других ребятах, которые, как мне казалось, не выстоят, и просил ее молиться за них. Кое-кому удалось выжить. Конечно, я тогда был сильно не в себе. Какое-то время, во всяком случае. Но если бы не она, и я бы тоже не выжил… Черта с два там выживешь. Но об этом я никому никогда не говорил. Она даже и не догадывается об этом.
Сын молча ел. За окнами темнело. Отец пил кофе. Они ждали Артуро, который должен был приехать на грузовике. Напоследок отец сказал, что эта страна никогда не будет такой, как прежде.
Люди потеряли чувство безопасности. Мы как команчи двести лет назад. Нам неизвестно, что случится завтра, кто тут будет всем заправлять. Мы даже не знаем, какого цвета кожа будет у этих ребят…
Ночь выдалась почти теплая. Он и Ролинс улеглись прямо на шоссе, чтобы погреться о еще теплый асфальт. Они смотрели, как с крутого ската небесной тверди срываются звезды. Где-то в отдалении хлопнули дверью. Кто-то что-то крикнул. Койот, жалобно завывавший в горах, вдруг умолк, но потом снова завел свою тоскливую песню.
Это не тебя зовут?
Может, и меня, отозвался Ролинс.
Они лежали на асфальте, раскинув руки и ноги, словно пленники, которых на рассвете должны судить.
Ты сказал своему старику?
Нет, пробормотал Джон-Грейди.
Скажешь?
Зачем?
А когда вам надо съезжать?
Первого июня.
Не хочешь до июня подождать?
А что толку?
Ролинс поставил каблук сапога одной ноги на носок другой:
Мой отец сбежал из дому в пятнадцать лет. Иначе я родился бы в Алабаме.
Ты вообще не родился бы.
Чегой-то вдруг?
Потому что твоя мать родом из Сан-Анджело и он никогда бы с ней не познакомился.
Так познакомился бы с кем-нибудь еще.
И она тоже.
Что ты хочешь этим сказать?
То, что ты не родился бы.
Вот заладил! Значит, я родился бы где-то в другом месте.
Но как?
Как-как… А никак!
Если бы твоя мать родила ребенка от другого мужчины, а твоему отцу родила бы сына другая женщина, кто из этих двоих был бы ты, а?
Никто.
Вот видишь!
Ролинс лежал и молча смотрел на звезды.
И все равно я где-нибудь да родился бы. Может, я выглядел бы не так, как сейчас, но если бы Богу было угодно, чтобы я появился на белый свет, значит я бы все равно родился.
А если бы ему не было угодно, то и не родился бы.
От твоих «если бы» у меня башка болит.
У меня у самого она болит.
Они полежали молча, глядя на звезды.
Ну так и что ты думаешь?
Не знаю, сказал Ролинс.
А кто тогда знает?
Если бы ты был из Алабамы, то тебе имело бы смысл отправиться в Техас, так? Но раз ты уже в Техасе… В общем, не знаю… У тебя куда больше причин валить отсюда, чем у меня.
А какие такие причины держат тебя? Думаешь, кто-нибудь помрет и оставит тебе наследство?
Ничего я не думаю!
И правильно делаешь. Потому что никто тебе наследства не оставит.
Снова хлопнула дверь. Снова в темноте раздался голос.
Я, пожалуй, пойду, сказал Ролинс.
Он встал, одной рукой отряхнул штаны, а другой надел шляпу:
Если я останусь, ты все равно тронешься?
Джон-Грейди сел, тоже надел шляпу:
Я уже тронулся.
В последний раз он увидел ее в городе. Зашел в мастерскую Каллена Коула на Норт-Чадборн-стрит, чтобы запаять трензель, потом двинулся по Туиг-стрит. И тут увидел, как она выходит из «Кактуса». Хотел было перейти на другую сторону, но она окликнула его, он остановился и стал ждать, когда она подойдет.
Ты от меня бегаешь?
Он поднял на нее взгляд:
Я не бегаю. Ни от тебя, ни за тобой.
Сердцу не прикажешь, верно?
Главное, чтобы все были довольны.
Я хочу, чтобы мы оставались друзьями.
Друзьями так друзьями. Но я тут долго не задержусь.
Куда собрался?
Пока не могу сказать.
Почему это?
Не могу, и все!
Он снова посмотрел на нее. Она не сводила с него глаз.
А что он скажет, если увидит, как мы тут с тобой стоим?
Он не ревнивый.
Это хорошо. Полезное свойство. Избавит его от множества огорчений в будущем.
На что ты намекаешь?
Ни на что. Мне пора.
Ты меня ненавидишь, да?
Нет.
Но ты не одобряешь меня, верно?
Он посмотрел на нее в упор:
Вот привязалась. Если тебя мучит совесть, то скажи прямо, что ты от меня хочешь услышать, и я произнесу все нужные слова.
Как же, произнесешь! И вообще, совесть меня совершенно не мучит. Просто я подумала, что мы могли бы остаться друзьями.
Это только слова, Мэри Кэтрин, сказал он, качая головой. И вообще, мне пора.
А что плохого в словах? Все на свете одни слова.
Нет, не все.
Ты уезжаешь из Сан-Анджело?
Ну, вроде как.
А вернешься?
Все может быть.
Я против тебя ничего не имею.
Еще бы.
Она посмотрела туда, куда смотрел он, но ничего интересного не увидела. Затем она снова повернулась к нему, и он посмотрел ей в глаза, но если в них и блеснули слезы, то, скорее всего, виной тому был сильный ветер. Она протянула руку. Сперва он не понял ее намерений, потом сообразил, в чем дело.
Я желаю тебе всего самого лучшего.
Он взял ее руку, которая показалась ему очень маленькой и страшно знакомой. До этого он никогда не здоровался и не прощался с женщиной за руку.
Береги себя, сказала она.
Ладно… Спасибо.
Он коснулся рукой шляпы, повернулся и зашагал по улице. Он не оглядывался, но видел ее отражение в витрине здания на другой стороне улицы. Она стояла и смотрела, пока он не дошел до угла, а потом исчезла навсегда.
Джон-Грейди спешился, открыл ворота, провел в них коня, закрыл, потом двинулся с Редбо вдоль забора. Ролинса видно не было. Дойдя до угла, Джон-Грейди бросил поводья. Посмотрел на дом. Редбо принюхался, фыркнул, уткнулся носом ему в локоть.
Это ты, дружище? – зашептал Ролинс.
Кто ж еще-то?
Ролинс подошел к забору, ведя за повод Малыша, потом оглянулся на дом.
Ты готов?
Готов, кивнул Ролинс.
Твои ничего не заподозрили?
Нет.
Тогда в путь.
Погоди минуту. Я навалил все на седло и по-быстрому смылся. Сейчас наведу порядок.
Джон-Грейди взял поводья и сел в седло.
Кто-то зажег свет, сообщил он.
Черт!
Ты опоздаешь даже на собственные похороны.
Еще нет и четырех. Ты просто раньше времени заявился.
Ладно, поехали. В конюшне кто-то есть.
Ролинс прилаживал за седлом скатку.
У нас выключатель на кухне. Старик не успел бы дойти до конюшни. Может, он туда вообще не собирается. Просто он мог спуститься на кухню, чтобы выпить молока или еще зачем-нибудь.
Вот именно. Например, чтобы зарядить дробовик, усмехнулся Джон-Грейди.
Наконец Ролинс тоже сел в седло.
Ты готов?
Давно уже, сказал Джон-Грейди.
Сначала ехали вдоль ограды, потом по пастбищам. На холодке поскрипывали седла. Пустили коней в галоп, и огни города сразу провалились в темноту за спиной. Началась холмистая прерия, и они перешли на шаг. Вокруг роились звезды. В необитаемой ночи зазвонил, а потом стих колокол, хотя никакого колокола тут быть не могло. Ехали по закруглявшейся возвышенности, по земному шару, который был черен как неизвестно что и который тащил их на себе ввысь, к звездам, так что они ехали не под ними, а среди них. Ехали весело, но и с опаской, словно воры, выброшенные на свободу в этот наэлектризованный мрак, словно юные воры, оказавшиеся в светящемся саду, не готовые ни к холоду, ни к тому, что перед ними вдруг открылось десять тысяч миров на выбор.