Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 6 из 15

***

В нашей палате было два окна. Одно выходило на другой корпус больницы, а так как мы жили на третьем этаже, мне было видно лишь крышу соседнего здания – своеобразный карцер, только без решетки, а второе – в коридор, по которому ходил медицинский персонал и мы, мамочки. От эмоционального перенапряжения я сильно устала, прилегла отдохнуть и уснула. Уснула до самого утра. Это была единственная безмятежная ночь в больнице.

Утром я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Желтые стены палаты, белые рамы, все помещение в окнах для просмотра… О, я в больнице. Варя лежала, чуть приоткрыв глаза. «Слава Богу», – пронеслось в моей голове, у нее прибывают силы. На часах было шесть утра. За окном –свет фонаря и темное пространство. Я встала с жёсткой кровати, накинула халат и пошла на пост за стерилизованной бутылочкой. Десять сосок советских времён лежали на столе – на выбор, так сказать. В общем коридоре горел свет, а медсестричка спокойно спала на стуле. Я взяла всё необходимое и побрела в 21-й бокс. Варя все так же спокойно лежала в своей маленькой кроватке. Я подложила пелёнку под одну грудь, а из второй сцеживала молоко в бутылку. Процесс затянулся. Грудь горела и на ощупь была, как камень. Кое-как, через слёзы и боль, я наполнила сосуд молоком. Потом подошла к Варюшке, взяла в руки шприц, который вёл к её зонду, и налила в него молочка. Как я и ожидала, шприц быстро опустел, и ребёнка всего передёрнуло. «Теперь наелась», – пронеслось у меня в голове.

Головушка моей дочки была заклеена липким лейкопластырем, на щеке запеклась капля крови, вытекшая из того самого места, куда вставляется иголка капельницы. Я взяла малышку на руки и не выпускала ее ни на секунду. Прижимала к себе мою ягодку и шептала: «Ты моя земляничка. Мама рядом. Мама всегда будет рядом с тобой и никогда не бросит. Ты моя радость. Моя Варенька… Ты самая красивая! Самая любимая! Самая здоровая! Мы победим! Держись, моя звёздочка!» Она уснула.

Я легла в свою постель и не могла отключиться. Моя грудь ныла и горела. Что это? Не дожидаясь обхода, я побежала к медсестре. Она безмятежно спала на посту. «Алёна! Алёна! Ты посмотри, что у меня с грудью!» – умоляла я её полусонную. Она приоткрыла свои очи, взяла меня за руку и куда-то повела по коридору. Завела в кабинет, усадила за стол и сказала: «Вот. Это электрический молокоотсос. Сюда вот этот колпачок вставляешь, сюда – эти штучки, на грудь надеваешь колпачок, нажимаешь на кнопку и процесс пошел». Молока было настолько много, что набралось две приличные чашки. Жаль, использовать его было нельзя. Не стерильно. А на вкус я всё-таки попробовала. Сладкое-сладкое. Правда, больше одного глотка я себе не позволила выпить. Не то что бы противно или стыдно, а просто – зачем?

Пробило девять. Пришел врач. Осмотрел ребенка – послушал, проверил горло, посмотрел, нет ли опрелостей. И назначил капельницы и уколы. Ушел. Точнее ушла – это была тетя-врач. Ольга Петровна Левагина. Работает здесь уже более десяти лет. Причем успешно – вылечила сотни младенцев. И нам поможет. Снова пришла медсестра Алена, она решила узнать, как у нас идут дела.

– Да все хорошо. Я ее только что подмыла, – давала я отчёт.

– Молодец. Получилось? – по-доброму спрашивала она.

– Ну, а куда денешься? Своя же… Алена, давай уберем зонд, я попробую ее покормить сама, – просила я молоденькую девчонку.

– Слаба еще она, не возьмет, – сомневалась та.

– Так думать, дак она вообще всю жизнь с зондом проходит, – скрестив руки на груди, я встала в позу.





– Хорошо. Давай попробуем, если что – обратно все поставим. Только корми не грудью, а сцеживай в бутылочку, и пусть пьет из соски, – согласилась всё-таки она.

Так и сделали. Струйки попадали ровно в горлышко бутылочки – я сцеживалась. Грудь болела, соски потрескались, но я должна была выкормить мою девочку. Из целой бутылки молока она выпивала по 15-20 грамм, но и их я считала своей победой. Когда я подносила соску ко рту моей девочки, она еле могла ее брать, а тут ведь еще и сосать надо! Приходилось работать на рефлексе – я терла соской небо, и малышка рефлекторно сосала соску и сглатывала жидкость. Так продолжались мучительные полтора часа, за которые она выпивала по нескольку капель. У меня не оставалось сил, мои эмоции хлестали через край, мне нужно было их куда-то деть… Я пела: « Ты заболеешь, я приду, боль разведу рука-ами… Все я сумею, все смогу, сердце мое не ка-амень!» Песни меня всегда успокаивали. И тут помогли.

В бокс пришла медсестра, весёлая, приятная женщина. Она должна была ставить Варе капельницу. Татьяна Алексеевна взяла ребенка, положила на столик и попросила меня придержать головушку Вари. Я в первый раз видела, как моему ребенку ставят капельницу. Большую иголку втыкают прямо в голову, подводят к этому месту шприц, нажимают на устройстве какие-то кнопочки, которые выстраивают программу заполнения лекарством в определенном режиме, и уходят. А мне что делать? Ждать.

В сутки нам ставили по четыре капельницы. На протяжении восьми часов Варя лежала на такой процедуре. За это время я успевала ее несколько раз покормить и переодеть. Я так привыкла к этим капельницам, что вскоре уже не бегала к медсестрам, когда приборы начинали пикать, извещая о том, что лекарство в шприце закончилось, и смело переставляла их сама. Кроме этих процедур, у нас были и другие. Два раза в сутки – утром и ночью – к нам приходила медсестра, чтобы сделать укол в малюсенькую попку. Но попки не было, у нас была сплошная кость. Поэтому, когда меня просили придержать ребенка, пока набирают в шприц лекарство, мое сердце обливалось кровью. Рудольфовна доставала длинную и толстую иглу и беспощадно колола мою Земляничку. Ребенок разрывался от плача. И я плакала вместе с ней.

Как-то ночью Варя запросила кушать. Я так обрадовалась! Наконец-то! Она просит сама! Теперь точно пойдет на поправку! Я насцеживала молока в бутылочку и стала выкармливать его ей. Девочка пила. Потом покраснела, стала кашлять и задыхаться. Я напугалась, стала звать врача, но его нигде не было. Мне никто не отзывался. Я перевернула ребенка и стала хлопать по спине. Затем выбежала в общий коридор и стала звать на помощь медиков.

«Сестра! Кто-нибудь! Девочки! Помогите!» – мой истошный вопль разносился по всему отделению. Медичка прибежала с другого поста: «Ну, что ты, что ты! Успокойся! Дай ребенка мне». Она взяла Варю на руки и стала как-то трясти. Перевернув её вниз головой и держа за щиколотки, она отпустила её почти до пола и резко подняла вверх. Молоко хлынуло носом и ртом. Варя прокашлялась и задышала.

«Если и дальше будет задыхаться, будем продувать», – сказала медсестра, принесшая в нашу палату какой-то устрашающий механизм. Я не спала всю ночь – просидела около дочки.

Утро следующего дня. Укол. Обход. Кормление. Мучительное и долгое кормление. Варя открывает рот, я соской трогаю ее небо, и она сосет и глотает, так продолжается два часа. Потом у меня есть время на перепеленание, подмывание и сцеживание. В сутки я сцеживалась по восемь – девять раз. Мамочки из соседних боксов подшучивали надо мной: «Опять доиться пошла»… «Не смешно», – отвечала я, и шла в комнату за стерильной бутылочкой. Садилась на жесткую кровать, под одну грудь подкладывала пеленку, а из второй добывала еду своему ребенку. Спина затекала, грудь болела, но я не останавливалась.

Странное дело, когда я жила другой жизнью и не думала о зачатии ребёнка, ко мне в дом как-то пришли сектанты. «Свидетели Иеговы», – так они мне представились. Мужчина и женщина навязывали мне свои мнения, на что я сказала, что Библию знаю не хуже их и могу сама судить, что мне нужно, а что – нет. И добавила ещё: «К Богу каждый сам приходит. И у каждого путь свой. Вот случится у меня что-нибудь, тогда во всё поверю!» Зачем ляпнула? Вот и случилось – накаркала.

Свекровка мне послала смс-кой молитву «Отче наш». Это единственная молитва, которую я знаю и твержу, когда кормлю Варю. Мне кажется, она помогает. По крайней мере, отвлекает от тошных дум.