Страница 28 из 29
Глава 8
Филипп Георгиевич, заведующий лабораторией Целительских артефактов, к моему появлению отнёсся довольно прохладно. Возможно, дело было даже не в том, что на этом месте он наверняка видел «юношу бледного со взором горящим»*, а в том, что вчерашний визит ко мне двух офицеров не прошёл незамеченным и репутация за мной установилась девицы весьма легкомысленной. И это ещё Фаина Алексеевна не знает о моей работе и не провела соответствующего инструктажа с работодателем.
Вчерашний вечер не удался. Волков ушёл только вместе с Хомяковым, как я ни пыталась штабс-капитана выставить раньше. Он внезапно вспомнил о приличиях и начал втирать о допустимости и недопустимости тех или иных действий. Причём с таким видом, словно его присутствие в гостиной делало любую ситуацию приличной, а присутствие родственника — напротив. Волков даже намекнул на скандальную историю брака хомяковских родителей. Но поскольку прошёлся этак вскользь, я предпочла сделать вид, что ничего не поняла и, пока покрасневший Николай не сказал чего-нибудь непоправимого, торопливо всунула им обоим так вовремя принесённые горничной чашки с чаем и завела разговор на нейтральную тему — об Оленьке, заодно выяснила, что та собирается тоже поступать в следующем году в одно из царсколевских учебных заведений, только пока окончательно не решила куда. Известие меня обрадовало: как ни странно, мне казалось, что мы с ней дружим уже много-много лет, поэтому мне её ужасно не хватало. И вообще, ужасно не хватало тех, кому я была нужна просто потому, что я — это я, а не из каких-то высших клановых соображений.
В результате с Николаем мы толком не поговорили и, боюсь, и не поговорим в ближайшее время. Наверняка Рысьина уже предприняла какие-то действия по устранению неугодного Хомякова из моей жизни. Горничную, подсунутую любящей родственницей, по здравому размышлению, я решила оставить: было бы куда хуже, если бы Волков вломился в квартиру, в которой, кроме меня, никого бы оказалось. А так Мефодий Всеславович обещал присмотреть за рысьинской шпионкой и не позволить ей очень уж наглеть. Квартира, кстати, ему понравилась. Сказал, что света в ней достаточно. И ужин от Полины, как звали горничную, тоже одобрил. Что касается артефакта, который я у неё заметила, то я так и не выяснила, что это было, а домовой сказать не мог, потому что к тому времени, когда я открыла шкатулку, артефакт уже не работал.
Я могла размышлять об этом в своё удовольствие, поскольку мой труд мозги не задействовал: Филипп Георгиевич после совсем краткого инструктажа выдал халат, чистый, но не слишком новый, отсыпал горсть мелких однотипных серебряных деталек, вручил моток тонюсенькой серебряной же проволоки и коробочку с крошечными кристальчиками. Всё это нужно было собирать по определённой схеме, которую мне тоже выдали. Заведующий лабораторией объяснять ничего не стал и вообще выглядел так, что я сочла за лучшее лишний раз к нему с вопросами не лезть, а кроме него, пока больше никого не было. Насколько я поняла, сотрудников не слишком много, и те предпочитают работать либо по домам, либо по лечебницам. Обязательный присутственный день был лишь один — пятница, и то поближе к обеду. То ли для того, чтобы сотрудники успевали выспаться, то ли потому, что рано с утра все заняты с пациентами — что называется, выбери свой вариант. Подозреваю, что работали оба, в зависимости от того, о ком шла речь.
Сам же заведующий лабораторией принялся колдовать под вытяжкой, вываривая кусок тёмной древесины в растворе, фонящем магией. Время от времени он сверялся с часами и добавлял по капле жидкость из тёмного пузатого флакончика, больше похожего на бутылку с коньяком, чем на химическую посуду, что особенно усугублялось закручивающейся крышкой. Но был бы там коньяк, Филипп Георгиевич наверняка вливал бы его не только в зелье, но и в себя, да в воздухе витал бы не этот странный запах, в котором я улавливала отдельные нотки, но, кроме сандала, мне ни одна не была знакома.
Ближе к обеду Филипп Георгиевич затушил спиртовку, отставил посудину с деревяшкой, пошебуршал немного бумагами, потом снял рабочий халат и набросил пальто с небольшим каракулевым воротником, явно собираясь уходить.
— Филипп Георгиевич, — спохватилась я, поняв, что меня сейчас оставят в одиночестве, — какие будут указания?
— Да какие указания? — чуть раздражённо буркнул он. — Закончите с заготовками, и если никто больше не подойдёт, закройте дверь и сдайте ключ. Ключ — вон он.
Он указал на гвоздик около двери, на котором и в самом деле болтался затейливый ключ, и взялся за ручку.
— Но я совсем скоро закончу, всего пару штук осталось доделать, — опять остановила я его. — А мой рабочий день ещё не закончен, я могу сделать что-то ещё.
— Что-то ещё, что-то ещё, — проворчал Филипп Георгиевич. — Книжки вон почитайте, если так не хотите раньше времени уходить. У нас большая тематическая библиотека. Вам будет полезно, если вы действительно собираетесь стать целителем.
— Действительно собираюсь, — подтвердила я. — Значит, вы даёте разрешение брать любые книги из лабораторной библиотеки?
— Брать — даю, выносить — нет, — коротко ответил Филипп Георгиевич и, не дожидаясь могущих возникнуть дополнительных вопросов: — Всего хорошего, Елизавета Дмитриевна.
Я даже не успела спросить, вернётся ли он сегодня, как он вышел и захлопнул за собой дверь с громким стуком. Ох, не нравится ему моё назначение. Настолько не нравится, что он даже не даёт себе труда этого скрыть. Интересно почему? Самое вероятное — давние принципиальные профессиональные разногласия с моим дедушкой, но варианты неприязни к оборотням в целом и к Рысьиным в частности тоже отбрасывать не стоит. Или даже он был некогда влюблён в мою бабушку, а та не ответила взаимностью. Или ответила, но замуж не вышла. Короче говоря, гадать можно долго, но безрезультатно.