Страница 39 из 104
На вполне понятном русском языке капитан задал вопрос: «Очнулся разведчик, отвечай, как твоя фамилия номер части, цель задания».
Рамаз посмотрел в лицо немцу, в голове всплыли наши «учения»: «Попал в плен, все равно «расколят», либо запудрят мозги так, что сам проговоришься, а дальше вытянут остальное, но скорее всего, просто выбьют показания. Есть на человеке места, воздействия на которые никто не вытерпит. Значит, что - надо дозировано говорить правду. Честно говорите общеизвестные вещи: номер части, общеизвестную цель любого задания, поймали на станции – наблюдение за составами; на рельсах с толом - выбор места для подрыва. А вот настоящую подноготную задания говорить нельзя, товарищей, которые еще выполняют задание или ждут вас, тоже раскрывать нельзя. Никто не поверит, что вы один, значит держаться того, что у каждого свое задание тут или в другом месте. В общем, ориентироваться по обстановке, о чем честно врать, а где и отвести внимание. Только не усложняйте все - сразу увидят, что врешь, они ж тоже не дураки».
Рамаз осмотрелся, потрогал сильно болящее плечо, подумав: «Видать хорошо прострелили, а я и вырубился от боли, голова тяжелая, совсем плохо соображаю, видно, недолго мне осталось… - и стал выдавать правду. - Жить хочу! Все расскажу, стрелковая дивизия № 100, зовут Рамаз Гуцаев, разведчик, группа выполняла задание наблюдение за движением войск, а сюда пришли потому, что увидели, как по дороге в лес свернули машины со снарядами, вот и решили взорвать их».
- Рация где?
- Спрятана в лесу, радист убит у забора.
Немцы переговорили о чем-то своем, обер подошел, наклонился и, взяв за рукой за подбородок Гуцаева, прошипел: «Zeig mir, wo das Funkgerät ist».
«Покажу, где рация, господин офицер», - заискивающе закивал головой Рамаз, и ткнул в обер-лейтенанту указательным пальцем в глаз, пробив до мозга.
«А-а-а-а!» - дико закричал лейтенант и упал мертвым на Рамаза. Тот стал расстегивать немцу кобуру, пытаясь достать пистолет. Немцы, как будто, застыли на мгновение в ступоре, а Гуцаев вытащил Вальтер, снял с предохранителя и дважды выстрелил наугад в сторону врага. Всю видимость закрывал лежащий на нем труп обер-лейтенанта. Рамаза расстрелял из автомата немецкий ефрейтор.
«Русские свиньи, дохнут, но не сдаются. Как с ними воевать, дикари, толи дело в цивилизованной Европе, - выругался капитан, - берите собак и по следу, либо найдем рацию, либо это не вся группа и тогда найдем остальных».
«Все как на тренировке, только взаправду, хоть одного гада с собой забрал!» - тихо угасла последняя мысль осетина Рамаза Гуцаева.
Прошло 4 часа и радист группы Коля Сметанин, съежившийся от сырости, сидел в давно заброшенном полуразвалившемся бревенчатом домике с обвалившейся крышей, где они устроили базу. Нетерпение ожидания сменилось усталостью, и его потихоньку сморил сон. Проснулся Николай неожиданно от ощущения какой-то неправильности в лесу. Звуки в лесу раздаются далеко и…
«Что же такое меня насторожило?» - подумал разведчик, всматриваясь через щели в темноту леса.
Раздалось близкое повизгивание собаки, почуявшей дичь.
«Вот оно что, значит, нет больше наших, я последний, ну что же, мы еще повоюем!» - процедил Николай.
Спокойно достав 5 лимонок, автомат, два пистолета, погладил два ножа на ногах, отстегнув фиксатор крепления. По лесу разнесся рык собаки, нашедшей добычу. Уже было слышно, как шумят ветки, когда через них кто-то бежит.
- Сдавайся, мы знаем, что ты там!
На голос Коля отправил лимонку и еще две в разные стороны. Кидал навесом, чтобы не высовываться над бревнами стен дома. Сзади за спиной кто-то завозился. Коля дал на шорох очередь из автомата, а потом кинул еще лимонку за заднюю стену дома, перекатом сменив место в комнате. В дом полетели гранаты немцев. Когда, через несколько минут в дом ворвался немецкий солдат, в углу лежал красноармеец Коля Сметанин 18 лет от роду, смотря безжизненным взглядом на звездное небо. В комнате стояла посеченная осколками рация и лежал пепел бумаги с шифром.
Мы держались, утром нас бомбила авиация, потом был артобстрел и шли танковые атаки немцев, наведших южнее, где была более слабая оборона и меньше пушек, понтонные переправы, по которым и переправлялись танки во фланг ополченческим батальонам. Затем нас снова обстреливали гаубицы разных калибров, судя по воронкам от прилетающих на наши позиции осколочно-фугасных снарядов. Батальоны вгрызались в землю и держались. Мы тоже сдерживали лобовые атаки. На второй день снова прилетели бомбардировщики. Обычно нас бомбили с высоты в километр-полтора, ниже не опускались самолеты врага, а тут при очередном заходе бомбардировщиков, вероятно, какой-то новоиспеченный немецкий асс решил пройтись нам по головам, чтобы отбомбиться точнее, опустился примерно на 600 метров, и так, низенько-низенько, стал заходить на бомбометание. Вот тут наш Андрей Чайкин показал класс. Пристроив ручной пулемет, прицелился и прошил немца на подлете, расстреляв вероятнее всего летчика через фюзеляж или стеклянный защитный фонарь. Самолет стал рыскать и грохнулся за нашими позициями, развалившись от удара о землю. На нас сыпались бомбы с других самолетов под громкое «ура» бойцов, прячущихся в окопах. Вслед уходящим самолетам стреляло все: пулеметы, автоматы и винтовки. А вот моряки прикрывали себя зенитными пушками. Там бомбить было опаснее, не знаю, но думаю, что потери в самолетах у немцев над моряками тоже были.