Радость моя, громкоголосая

Глава 29

- Сонька, я боюсь! - Аллочка нервно стиснула руки, жалобно глядя на подругу. Они сидели на одеяле у костра, в отдалении от мужчин, сидящих кружком на траве и что-то бурно обсуждающих. Софья отвела задумчивый взгляд от своего мужа. Айк не участвовал в разговоре, внимательно слушал спорщиков, временами хмыкал, едва заметно хмурил брови. Почувствовав её взгляд, повернул голову, уголки рта дрогнули в улыбке. Она вздохнула и, в который уж раз, терпеливо ответила:

- Не накручивай себя, Алка. Давай будем надеяться на лучшее. Тебе осталось потерпеть совсем немного, завтра ты увидишь Олега.

- Знаешь, Сонь, я уже настроилась, что Прохор ничего сделать не смог. Ну, будем жить так, что уж теперь… Я же Олежку всё равно люблю. Он для меня самый лучший. И он меня любит, я знаю. Детей будем растить…

- О чём грустим, красавицы? - подошедший к ним Фёдор, ветлужский мужик, протянул женщинам по большой кружке свежезаваренного чая.

- Спасибо, - Софья приняла у него кружку, - боимся, что Прохор не смог Олегу помочь.

- Всяко бывало, - мужчина пожал плечами, - не всем Прошка-то помогал. Ну дак и случаи у всех разные. Ты, Алла, верить должна. А и осталось совсем немного, завтра увидишь своего Олега.

Мужчины на поляне, негромко переговариваясь, исчезали в лесу. Вскоре с женщинами остался один Айк да Егор с Фёдором. Лесорубы из Малой Ветлуги опять шли к избушке отшельника вместе с Аллочкой, Софьей и волками.

***

Встали рано. Соня подозревала, что подруга всю ночь не сомкнула глаз, несмотря на усталость. Сама она, уткнувшись носом в шею Айка и удобно закинув на него ногу, мгновенно провалилась в сон, хотя тревога и неизвестность терзали и её.

Позавтракав на скорую руку, быстро свернули временный лагерь и вновь отправились в путь, сквозь труднопроходимую тайгу.

Весна этого года неохотно уступала летней жаре. Всё тянулись и тянулись ночные заморозки, покрывающие молодую зелёную травку сединой изморози. Лишь ближе к середине июня, когда, наконец, закончился этот тяжёлый год, лето обрушилось на Междуреченск и окружающую его тайгу обжигающими волнами жары и одуряющими запахами поздно зацветших трав.

Аллочка не замечала ни колючих лап молодых сосен, обильно осыпающих её желтоватой пыльцой, ни взлетающих прямо перед её лицом едва вставших на крыло птенцов - её душа рвалась туда, где ждали её или великая радость, или горькое разочарование.

Её спутники едва поспевали за нею, переглядываясь, не решались сдерживать. Лишь Айк послал впереди неё волков и приказал присматривать, чтобы женщина не угодила в скрытый от глаз овраг или не упала в промоину, оставшуюся после весенних дождей.

Она выбежала на край поляны напротив избушки Прохора и замерла, задохнувшись, прижав к груди крепко стиснутые руки: в раскрытых дверях, небрежно привалившись плечом к косяку, ей улыбался Олег.

- Олег… - её шёпот услышали идущие сзади и остановились, затихли. А в следующую секунду торжествующий, ликующий вопль - Олеже-е-е-ек!! - сотряс замерших лесных великанов, вспугнул стаю птиц и до смерти напугал стадо кабанов, отдыхающих в дальнем овраге.

За спиной Олега, потеснив его в дверях, появился Прохор, недовольно сказал:

- о, твоя крикунья явилась! Как ты не оглох до сих пор с такой-то бабой! - ответить улыбающийся Олег не успел: вихрем налетевшая, плачущая Аллочка повисла на шее старика. Расцеловав его в обе щёки, схватила за руки, принялась целовать корявые грубые пальцы, заливаясь слезами, захлёбываясь торопливыми словами:

- Прохор Евсеич, родной, всю жизнь…бога за тебя буду молить… дети и внуки… благодарить тебя будут!

Небывалое дело! Старик смутился, выдернул руки из её ладоней: - ладно, ладно, Алла, будет тебе реветь-то! Лучше мужа обними, чать, целый год не виделись! - повернулся к подошедшим мужикам и Софье: - в избу заходите, што стоите столбом, чай с мёдом пить будем.

***

Я ждал этого дня. Сердцем чувствовал, как рвётся ко мне моя Радость, как считает дни и часы до нашей встречи. Наконец, не выдержав, зная, что время настало, я вышел на крыльцо. Через несколько минут Аллочка, ещё больше похудевшая, бледная, с осунувшимся личиком, с радостным криком повисла на шее у старика, принялась его целовать, плача и смеясь.

Смущённый Прохор силком оторвал её от себя, подтолкнул ко мне. Моя родная приникла к моей груди, обнимая, заглядывала неверяще в глаза: - Олежек… он тебя вылечил?? Ты ходишь??

Я, счастливый, наклонился к её губам: - поцелуй меня, Радость моя! Я ужасно, ужасно соскучился по тебе!

Мы целовались, забыв обо всём, не видя, как улыбались стоящие перед крыльцом Софья и ветлужские мужики, как скалились в улыбках обступившие поляну волки.

Мы так и вошли, держась за руки, в избу вслед за Прохором, не в силах отпустить друг друга даже на минуту. Оглядев нас, чинно усевшихся на лавку под окном, он усмехнулся: - ладно, зови мужа-то, Софья. Он ведь наверняка где-то поблизости. Что уж теперь. Один волк у меня целый год гостил и не загрыз. Авось, и второй на старика не позарится.

Софья негодующе вспыхнула, сверкнула на него глазами, но промолчала и выскочила на улицу. Через несколько минут она появилась вновь. За её спиной высился иронически улыбающийся, невозмутимый вожак.

Все замерли, не зная, что будет дальше, а Айк спокойно шагнул к старику, протянул ему руку: - будь здоров, Прохор Евсеич! Рад знакомству с тобой! Спасибо, что вылечил Олега, мы все, вся Стая, в твоих должниках, а ты, отныне, самый для нас дорогой гость.

Ехидный дед опять несколько смутился, обезоруженный доброжелательным тоном вожака. Махнув рукой, буркнул: - ну, будет уже болтать-то, чай садитесь пить.

Софья меня приятно удивила: оказывается, она не только Айка привела, но ещё успела прихватить сумку с какими-то плюшками-булочками, взятыми в дорогу. С душистым весенним мёдом они пришлись в самый раз.

***

Прощание вышло тяжёлым. Мы немного посидели, выслушивая наставления моего лекаря о том, что мне можно, а чего нельзя. Обращался он, в основном, к Аллочке, справедливо рассудив, что только она может что-то мне запретить.

- Ты, Алла, пока что много ходить ему не разрешай. И тяжести поднимать ему нельзя. Детей чтоб на руки не брал. Ну и в постели ты его - он хохотнул, глядя на мою зардевшуюся жену, - больно-то не нагружай, слаб он ещё. Вот трАвы вам всякие дам, ты его ещё зиму ими пои, не ленись заваривать. - он задумался, вспоминая, что ещё нужно сказать.

Мы все делали вид, что не замечаем, как волки, в человеческом облике, быстро носят в широко открытые двери сарая мешки с мукой, сахаром и солью, канистры с керосином, ящики с патронами, коробки с консервами.

Я знал, что Прохору далеко за восемьдесят и выглядел он, как крепкое, цепко держащееся за землю, старое дерево. Но на душе у меня было неспокойно, когда я представил завывание метелей в суровую снежную зиму и одинокого старика в затерянной в глухой тайге избушке.

- Пойдём с нами, Прохор? - я задержал его ладонь в своей, глядя в насмешливые выцветшие глаза. - Будешь с нами жить. У нас с Аллочкой большой дом, комнату сам выберешь, какая понравится. Дети, правда…

- А что - дети?? - тут же влезла в разговор моя Радость, - они тоже вам будут рады. А чтобы не докучали, мы их строго-настрого предупредим. Да они уже большие, всё и сами понимают. Правда, пойдёмте с нами, Прохор Евсеич?

Старик отрицательно покачал головой, вздохнул: - нет уж, тут помирать буду, когда время придёт. Ты, Олег, забегай иногда, не забывай. Схоронишь, в крайнем случае. - Он обнял меня, часто заморгал, скрывая навернувшиеся слёзы. Всё же мы привыкли друг к другу. Я притерпелся к его колкостям и насмешкам, видя, с каким самоотверженным упорством Прохор старался поставить меня на ноги.