Страница 31 из 94
Разогнали наиболее дерзкую часть толпы с арены, поставили сброшенные ранее ограждения. Показался эшафот — низкий, в две ступени, «значит будут рубить». Палач в красном балахоне и маске без черт. Стоит как каменный, не двигается.
Квакер: Палач, ква. Это Квакевич. Он хорош. Ты его знаешь.
«Разве?»
Процессия добралась до арены. Поднялись на эшафот. Каждый занял своё место.
Волканяну передали свиток. Застучали барабаны, загудели трубы, жабьи рыцари застучали в доспехи. В первый раз им удалось перешуметь толпу. «Сейчас будет прочтён приговор.» Это поняли, умолкли, стали ждать.
Волканян сорвал печать, раскрыл свиток и почти без акцента прочёл:
Волканян: Именами великого раздолья, нашей великой страны, её отцов и сынов, верных и неподкупных, подсудимый Медведь Медведьевич Медведев (известный в старом мире как Медведь VI) приговаривается к смертной казни через… отрубание головы!
Волканян собирался читать и дальше, но его уже не было слышно. Низкий голос его тонул в безудержном гвалте толпы. Они ведь «так долго сдерживались», а теперь их прорвало. Стали шатать ограждения, кто-то даже бросался на жаб. Только один теперь мог остановить их, только один из всех обладал такой силой. Он вышел к ним.
Волков, окружённый со всех сторон своей свитой, едва поспевавшей за ним, вышел на арену, запрыгнул на эшафот. Он проигнорировал Волканяна, подавшегося к нему, встал прямо перед медведем. Он стоял и смотрел на него. Не двигаясь, и наверное ничего не говоря. Медведь поднял голову и они встретились глазами. Минуту, а может быть и больше они стояли и смотрели друг на друга. Победитель и проигравший. Председатель центрального комитета раздолья и последний царь леса.
Толпа утихла. Показалось наверно, что они говорят или хотят говорить — пытались расслышать, но вслух не было произнесено ни слова. Они молчали. Они смотрели.
Волканян: Паследние слова? (Решил прервать «историческую сцену» Волканян)
Волков: А как же! (Ответил Волков, развернулся к толпе) Ну что, товаррищи ррраздольерры! Послушаем последнее слово царря усопшей монаррхии?
Толпа кричала по-разному.
Волков: Послушаем, послушаем! Мы собственные тррадиции чтим. Прригоррённый имеет прраво на слово последнее, кем бы он ни был. Так, пррокуррорр?
Волканян: Всё верна, председатэл!
Волков: Тогда говорри! Скажи своему нарроду парру ласковых в последний рраз!
Волков спрыгнул с эшафота, вернулся к своей свите. Только сейчас среди них заяц заметил заю. Там же были другие волки — Волченко, обвешанный оружием, юнный Волкер и Волкошвили в новой (неизвестной зайцу) форме, чуть в стороне от всех. Волканян тоже спрыгнул и встал рядом со своим вождём.
Медведь подошёл к краю эшафота. К собственному удивлению, толпа замерла. Поняли сейчас, что важно услышать это «последнее слово» ушедшей эпохи. Об этом со смехом и издёвками будут рассказывать детям. Когда-нибудь это станет очень мешно. И может быть — только может быть — это когда-нибудь станет грустно.
Медведь: Благодарю вас. Я… я хотел… я писал свою последнюю речь. В своей камере, понимаешь. Я помню её наизусть, но сейчас я вижу, что… к последней речи в жизни подготовиться нельзя. Всё, что казалось мне беспредельно важным, оно так и осталось беспредельно важным, но уже не для меня. Сейчас, в эту минуту, я уже ни с кем не связан. Мне в связи с моим народом было отказано. Народ решил, что я ему ненужен. Что ж, раз дошло до этого... видать и в самом деле я вам ненужен. Что может быть печальнее и смешнее, чем король, который ненужен? Сожаление. Я очень боюсь, что однажды вы будете сожалеть о том, что сделали… что делаете сегодня. И я очень надеюсь, что ошибки ваши ещё поправимы. Да, да, ошибки. Ошибки неизбежны. Вы сегодняшние не лучше себя вчерашних. Чудес-то не бывает. Бывают проклятья. Не хочу, чтобы вас прокляли. Не хочу, чтобы вы превратились в чудовище. Чудовище, забиение которого станет великой честью для любого, имеющего представления об этой самой чести, о достоинстве. О чём я говорю? Я не многое мог увидеть из окошка своей камеры — спасибо и за то, что оно у меня было, окошко это. Кое-что разглядеть сумел. О кое-чём рассказали.
Во-первых вы должны прекратить гонения пернатых. Чем скорее, тем лучше. Признаки геноцида уже проявились. Это грех, страшный грех, за который будут расплачиваться (и никогда не расплатятся) наши будущие поколения. Я прошу вас придержать свой гнев. Страшные вещи творите. Без смысла. Это ваше раздолье? Тогда я рад умереть.
Помните, что говорили наши древние: «народ, поставивший себе задачей истребить другой народ, сам должен быть истреблён». Думаете что-то изменилось с тех времён? Нет, продолжайте свои безумства и вы увидите, что законы леса… никуда не ушли, не изменились ни на йоту.
А эта ваша безумная милитаризация? Где вы набрали столько оружия, понимаешь? Вы что со всем миром собрались воевать, понимаешь? Или вы соскучились «по бряцанью металла», о котором так презрительно кричали, когда требовали от меня роспуска армии? Что изменилось? Вы изменились? Да ни разу! Осмелели, охамели, вкусили кровь, и до сих пор в себя прийти не можете.
Это я… это я вас распустил. За это меня и казните. Жаль только, что ритуальные казни не решают никаких проблем. Напоследок я...»
В этот момент зайцу показалось, что медведь смотрит прямо на него. «Нет, слишком далеко. Он же не орёл.»
Квакер: Он знает, что ты тут, ква.
Медведь: … я хочу пожелать простого житейского счастья тем, кто остался верен мне. Вы возвышенны (потому, что возвысили меня), вы прекрасны (потому, что любите свой лес… и вообще — любите). А я люблю вас. Прощайте».
Медведь встал на колени и положил голову на пенёк. Застучали барабаны. Палач Квакевич поднял топор, прицелился, встал в позу.