Сто имен

— Врачи, которые не в состоянии ходить на работу, - все ещё не сдавалась Китти.

— Нелепость! Он потеряет лицензию.

Китти рассмеялась:

— Ты, как всегда, спуску не даешь! - Улыбка её погасла, она впервые по-настоящему увидела пальцы Констанс на своей руке. — А как насчет эгоистичной женщины, которая никак не решиться навестить больную подругу?

— Но ты же пришла, и я очень рада тебя видеть.

Китти сглотнула:

— Ты ничего не сказала об этом.

— О чём?

— Ты знаешь о чём.

— Не знала, готоа ли ты это обсуждать.

— По правде говоря, нет.

— Вот видишь,

Они помолчали.

— Меня полощут в газетах, на радио - везде, - решилась наконец Констанс.

— Я не получаю газет.

Китти притворилась, будто не замечает стопку на подоконнике.

— Куда бы я ни пошла, все смотрят на меня, тычут пальцами, словно я прокаженная.

— Оборотная сторона популярности. Ты же телезвезда.

— Я не телезвезда. Я - идиотка, осрамившаяся на телевидении. Есть разница, а?

Констанс молча пожала плечами, словно разница не так уж и велика.

— Ты не советовала мне идти в телевидение. Скажи теперь: “Я же тебя предупреждала”- покончим с этим.

— Я никогда так не говорю. От подобных слов никакого толку. - И Констанс снова пожала плечами, её фирменный жесть.

Китти выпустила пальцы Констанс и тихо спросила:

— Работа все ещё за мной?

— Пит не поговорил с тобой?-Похоже, Констанс рассердилась на ответственного редактора.

— Говорил. Но мне надо услышать это от тебя. Мне нужно услышать это от тебя.

—“Etcetera” по-прежнему желать видеть тебя в своём штате, — без колебаний ответила Констанс.

— Спасибо! — шептунов Китти.

— Я поддерживаю твое желание работать на телевидении, потому что знаю: ты хороший репортёр, а можешь стать великим. У всех бывают ошибки, у кого-то больше, у кого-то меньше, но никто не безгрешен. И когда такое случается, надо использовать этот опыт, чтобы стать лучшим репортёром, а главное, лучшим человеком. Помнишь, какой сюжет ты предложила мне, когда явилась на собеседование десять лет назад?

Китти рассмеялась, но её передернуло.

— Нет, — солгала она.

— Конечно же, помнишь. Ладно, раз ты не хочешь сказать, скажи я: я спросила, если бы тебе прямо сейчас предложили написать статью о чем угодно, какой сюжет ты бы выбрала.

— Не надо, Констанс! Все я помню! — Китти сильно покраснела.

— А ты ответила, — продолжила Констанс, будто её не перебивали, — что слышала о гусенице, которая не смогла превратиться в бабочку.

— Да помню я, помню.

— И ты бы хотела узнать, как чувствует себя тот, кого лишили такого чуда. Ты хотела понять, что чувствует гусеница, если у неё на глазах сестры превращается в бабочек, а она знает, что с ней этого никогда не случиться. Собеседование проходили в день президентских выборов в США, в тот самый день затонул круизный лайнер с четырьмя с половиной тысячами пассажиров на борту. Из двенадцати кандидатов, явившихся к нам в тот день ю, ты единственная не заговорил о политике и о лайнере и не выразила желания провести день с Нельсоном Манделой. Тебя интересовала только эта бедняжка гусеница.

Невольно Китти улыбнулась :

— Да, я пришла к тебе прямиком из университета. Травке ещё не выветрилось из организма.

— Нет, — прошептала Констанс, снова беря Китти за руку. — На том собеседовании ты сумела убедит меня: ты не боишься летать, ты боишься, что тебе не дано будет оторваться от земли.

Китти с трудом сглотнула, поступили слезы. Она так и не взлетела, и уж теперь — вряд ли.

— Некоторые считают, что нельзя действовать под влиянием страхом, но если человек не боится, так в чем риск и вызов? Лучшие свои работы я делала, когда признавала свой страх и бросала себе вызов. И вот я увидела молоденькую девушку, страшившуюся, что не полетит, не сразу подумала: “Ага, наш человек!” Потому что в этом суть “Etcetera”. Да, мы пишем о политике, но мы пишем о людях в политике, нас интересует их эмоциональный опыт, не только действия, но причины этих действий. Что с ними было в жизни, откуда берётся их вера, откуда чувство. И о диетах пишем, но не о экологически чистых продуктах и цельных злаках: нам важно кто важно почему . Люди, их чувство, их мы больше, — это, кончено, мое личное мнение. “Etcetera” не перестанет публиковать тебя, Китти, до тех пор, пока ты будешь писать то, во что веришь. Ни в коем случае не пиши по чужой подсказке, если тебе станут говорит: вот, мол, отличный сюжет. Никто не знает заранее, что люди захотят прочесть, услышать и увидеть, сами читатели этого не знают, сперва прочтут, потом решать. Надо искать новое, а не перемешивать старое и скормить потребителю. — Констанс иронически приподняла брови.

— Сюжет был мой, — негромко возразила Китти. — Некого винить, кроме себя самой.

— В каждом сюжете ещё много людей участвует, кроме автора. Сама знаешь: если бы ты с этим пришла ко мне, я бы за это не взялась. А если бы даже — гипотетически — взялась, я бы успела остановить это, пока не стало слишком поздно. Тревожных сигналов хватало, и кто-нибудь из начальства мог бы обратить на это внимание, но раз ты решила взять всю вину на себя, так задай вопрос себе: почему тебе так сильно хотелось раскрыть именно этот сюжет? — Констанс примолкла, и Китти подумала, не ждёт ли она немедленного ответа, но Констанс просто собиралась с силами. Через минуту она продолжила: — Однажды я брала интервью у одного человека, мои вопросы почему-то его веселили, чем дальше, тем больше. Когда я спросила его, в чем дело, он ответил: вопросы гораздо больше говорят об интервьюере, чем об интервьюируемом. В этой беседе он укала больше выяснил обо мне, чем я о нем. Мне это показалось интересным, и тот человек был прав, по крайней мере в том случае. С тех пор я часто думаю, что выбор темы больше говорит об авторе, чем о самой теме. На факультете журналистики нас учат отстраняться от сюжета и сохранять объективность, на зачастую приходиться погружаться в сюжет, чтобы понять, сблизится, помочь читателям и зрителям проникнуться этой историей, иначе в ней не будет души — такой текст мог бы сочинить и робот. И при этом не впихивать в сюжет свою позицию. Об этом я тоже немало думала, Китти. Не люблю, когда журналист использует сюжет как повод изложить своё мнение. Какое нам дело, что думает отдельный человек? Во народ или все женщины, все мужчины — это мне интересно. Но понимание должно присутствовать в каждом абзаце текста, чтобы читатель ощущал чувство за твоими словами.

Китти предпочла бы не вникать то, что говорить о ней выбор этой темы. Она бы предпочла вообще не говорить и не думать о том сюжет, вот только на её канал подал в суд и ей самой в ближайшие дни предстояло отвечать по иску о клевете. Голова уже распухло, Китти устала думать об одном и том же, устала перебирать, как же это могло случиться, но внезапно нахлынула потребность в исповеди, потребность попросить прощения за все, что она натворила, — только так ей удастся вернутся себе чувство собственного достоинство.

— Я должна кое в чем признаться.

— Обожаю слушать признания.

— Когда ты приняла меня на работу, я была в таком восторге! И первым делом решила написать ту самую историю про гусеницу.

— Вот оно как?

— Конечно, я не могла взять интервью у гусеницы, но этот образ послужил бы затравкой для рассказа о людях, которые хотят летать, но не могут. О том, что такое — чувствовать, что ты прикован к земле, крылья обрезаны. — Китти посмотрела на Констанс: тело, почти сливающееся с больничной постелью, огромные глаза, и чуть не разрыдалась. — Я взялась за расследование… Прости! — Китти зажала ракой рот, пытаясь сдержаться, и все же слезы хлынули. — Выяснилась, что я ошиблась. Эта гусеница, про которую я говорила, которая живет не олеандре, она все-таки потом летает. Она превратилась мотылька. — Глупо плакать, но ведь не о гусенице она рыдает, о себе: в тот раз, как и этот, сюжет выскользнул у неё из рук, но теперь последствия её упущения катастрофические. — Меня отстранились от эфира.