Страница 30 из 68
Я внимал спонтанному экономическому ликбезу, пропуская точные цифры, которые подкрепляли доводы профессора Квинта. Невольно еще и еще раз задумывался: как удалось так разбогатеть березовским, гусинским, потаниным? Каким образом вчерашний скромный служащий Алекперов стал таким богатеем? В России менее двух процентов оборотистых людей обладают шестьюдесятью процентами всего богатства страны. Нигде более нет такой поляризации общества. СССР исчез, а его правопреемница Россия отдала себя делягам… Вспоминаю, как в начале девяностых годов нельзя было и шагу ступить в людном месте, чтобы тебя не окружали люди, требующие продать им твой несчастный ваучер – фантик чубайсовской приватизации, молекулу гигантского богатства страны, якобы принадлежащую «по праву» тебе, новому «хозяину» России. И люди продавали свои ваучеры, не зная толком, что с ними делать, – а тут можно на вырученные пять-шесть рублей купить реальный батон хлеба… Перекупщиков нанимали ловкие люди для того, чтобы потом прикарманить – на вполне законных основаниях – крупные предприятия. Так проявили себя первые «новые русские»…
– Володя, – проговорил я, – сейчас такое «упоительное» время для экономиста твоего масштаба, а ты уезжаешь, покидаешь Россию навсегда. А ведь она вроде бы тебя не очень-то и обижала.
– Да, практически я никогда не ощущал себя в России изгоем. Мне многое удавалось. Я рано перешагнул порог «работы на имя» – имя уже работало на меня…
– Но… ты же не мог писать все, о чем думал. – Дина откинула со лба прямые каштановые волосы со слабым рыжеватым оттенком; она и впрямь была красива.
Да и сам «мэтр» выглядел куда моложе своих пятидесяти лет – люди, одержимые страстями, обречены на долгую юность, душа своей энергией подпитывает плоть…
– Моя Дина – максималистка, – улыбнулся Володя. – Что значит «не мог писать все»? А впрочем… однажды я написал статью в газету «Правда». Время было смутное. Март, тысяча девятьсот восемьдесят третий год. Андроповщина… В статье я призывал передать экономическую власть региональным органам. Но в России это механически повлекло бы за собой и значительные политические реформы. Вначале статью хотели отправить в корзину. Потом думали опубликовать в сокращенном виде. Но в конце концов решили печатать полностью, правда без аббревиатуры «КПСС»… Уже тогда шли поиски изменения ситуации, ведь страна подошла к пропасти. И перестройка Горбачева не была плодом его фантазии… Так что я писал о чем думал. А почему уехал? В этом немалую роль сыграла мама. Она мне часто говорила с тех пор, как я стал как бы на виду: «Уезжай отсюда, Володя, пока не поздно. Я хочу быть спокойной за тебя». Я всегда прислушивался к советам мамы. А однажды моя пятилетняя дочь вернулась из детского сада в слезах. И сказала, что подружки не хотят с ней водиться, потому что она еврейка… Через неделю я с семьей прилетел в Австрию, имея в кармане сорок пять долларов… Поступок, конечно, может показаться импульсивным, но так было… Вероятно, это давно во мне зрело, зерно попало в хорошо удобренную почву…
Драйвер Билл взглянул на башенные часы, что крупной птицей присели над подъездом мраморного билдинга, и, переехав перекресток, остановился. «О’кей, мистер?» – обернулся он через плечо. Это значило, что пора и честь знать, что выложился он по всей программе.
Я достал доллар. Билл принял купюру, заметив, что деньги всегда кстати, даже один доллар… Довольные друг другом, мы расстались.
Фаня-Американка
До отправления поезда оставалось три часа. И я пошел куда глаза глядят. Если идти так, наобум, то, как правило, забредаешь в места более скучные, чем те, на которые тебе указали бы перстом. Кварталы вытягиваются, встречный люд поглощен своими заботами и скользит по тебе невидящим взглядом… Через полчаса подобного хождения задаешься вопросом: где все то великолепие, которое виделось из автобуса? Надо бы вернуться, исправить ошибку, но ноги упрямо вышагивают пятнистым колотым тротуаром. Это тоже Чикаго. А может быть, и более «чикагское». Низкорослые дома, в основном двухэтажные, мастерские, мелкие лавчонки, пустыри… Многие города хранят подобные «проплешины» в ожидании, когда городские власти займутся их реконструкцией.
Я обратил внимание на странное скопище у подъезда длинного унылого кирпичного дома. Люди – если их можно было назвать так – сидели и стояли вдоль бурой стены. Подле каждого из них на тележках высилась куча невообразимого хламья. Одутловатость и обветренность кожи делали лица людей похожими друг на друга, грязные космы прядями торчали из-под чумных шапчонок. Хомлес! Бездомные люди, со своим скарбом…
Примечательно, что в небольших провинциальных городах я что-то хомлесов не встречал. Они в основном бродят в крупных городах. В теплое время года хомлесы не очень бросаются в глаза, они прячутся в чащобе парков, на пляжах, среди развалин старых домов. А вот осенью и зимой… Особенно примечателен переход в районе Тридцатых улиц из сабвея-метро в паст-трейн, подземную электричку, что соединяет Нью-Йорк со штатом Нью-Джерси. Весь просторный красивый коридор усеян телами ночующих хомлесов. Однажды, возвращаясь из Бруклина в четыре утра, я насчитал сорок два человекоподобных тела. Кто спал в картонных коробках, кто – на резиновых ковриках, кто – на газетах. Или прямо на полу, подле порожних пивных банок. Кое-где из-под драных одеял торчали две пары ног, обутых в дырявые стоптанные кроссовки, что особенно меня озадачивало: как они в своих «капустных» одеждах занимаются любовью…
Вонь в коридоре стояла невыносимая – нет ничего отвратительнее запаха немытого человеческого тела. Появление такого существа в любом общественном месте мгновенно создает зону отчуждения. И вместе с тем… как-то я зашел в церковь на Пятой авеню. Прохаживаясь, я увидел в одном из приделов длинные ряды кроватей-раскладушек под белоснежными покрывалами. Поинтересовался. Оказывается, это ночлежка при церкви для тех, у кого нет крыши над головой. Но никто в ночлежку не заглядывает… Хомлес – не нищие в привычном понимании этого слова. Они не стоят с протянутой рукой, по крайней мере я этого не видел. В отличие от хомлес многие нищие имеют какой-никакой, но кров, имеют семьи, а нищенство – промысел, род заработка. Хомлес – это мировоззрение, у многих хомлес тоже есть дом, даже весьма почтенный дом, есть семьи. Но для них уход от семьи – форма особого протеста, эпатаж, своеобразное понимание абсолютной свободы, «свободы животных», бездумная эксплуатация истинно демократического строя.
Россия тоже весьма богата бомжами – лицами без определенного места жительства, как их определяют милицейские инструкции. Но я не видел, чтобы российский бомж передвигался по городу, толкая перед собой тележку со своим скарбом. В этом, как ни странно, весьма принципиальная деталь. Одно из двух: или российские бомжи не имеют ничего, даже жалкого тряпья, или просто срабатывает «закон собственности». У хомлес капиталистическое отношение к собственности – что мое – мое, а у бомжей, как представителей нашего теперешнего «остаточного социализма», нет ничего своего.
К подобному «замечанию» меня подтолкнула такая история… В Москве жила почтенная семья: глава семьи слыл видным деятелем спортивного мира, жена – известный врач-логопед и шестилетняя дочь, «активистка» старшей группы детского сада. Вполне благополучная семья жила в любви и согласии, пока ее не цапнул вирус эмиграции. Люди решительные, они недолго сомневались… И в Америке семейство преуспело. Глава нашел тренерскую работу в престижной частной школе, жена с первого захода сдала экзамены и получила диплом американского врача. Купили просторный дом, две машины, обзавелись друзьями. Огорчение доставляла дочь. Вначале она просто бредила Москвой, своим детским садом. Ностальгия затянулась и на первые два-три года школьной жизни, потом вроде все образовалось: семейство съездило в Москву погостить, и девочка без лишних соплей и даже в охотку вернулась домой, в Бостон. А в четырнадцать лет, под Новый год, она появилась дома «под кайфом». Сколько родители ни бились – наркотики оказались сильнее. Пока не настигла девчонку первая любовь. Ее свел с ума прекрасный парень, спортсмен, ученик отца. Она забыла о наркотиках, родители вздохнули свободно… А в семнадцать лет она исчезла из дома, сгинула, даже парень не знал, куда подевалась его любовь. Несмотря на оставленную записку, что она «не уходит из жизни, она просто разочаровалась», на ум приходили самые черные мысли. Фотографии девчонки красовались во всех полицейских участках штата Массачусетс. Самые популярные каналы телевидения разнесли известие на всю Америку… Наконец пришло сообщение из Сан-Франциско, за тысячи миль от Бостона, – девчонку видели на каком-то ранчо, где она одно время хипповала, но и оттуда она исчезла. Видимо, подалась в хомлес, а это безнадега: если хиппи еще можно отследить из-за их таборного образа жизни, то хомлес – одинокие волки, они практически неуловимы. Длительное время они появляются в одних и тех же местах со своим скарбом, а потом вдруг исчезают, точно проваливаются сквозь землю. К тому же, по сведениям от хиппи, она не «типичный хомлес», с коляской, полной вонючего тряпья. Она «русская хомлес», бродяжка, свободная от всякого скарба… И «дело закрыли». Но вот, спустя два-три года, девчонка воротилась в Бостон. Переболела свободой. Не «хипповой свободой» со своим нравственным кодексом, своим искусством, а настоящей «дисциплинированной» свободой от всего. Как в дальнейшем сложилась ее жизнь, не знаю…