Страница 3 из 18
«Я хочу к маме…»
Едкий пар вытеснял из груди чувства, я наполнялась его ядом. Мама отдала меня распределителям. Скорее всего, ещё при первом заборе анализов она подкупила медиков. Чем можно подкупить имеющих всё обитателей Ковчега? Телом, худым и измождённым? Скупой лаской, ведь на большее она не способна? Чем-то сумела. Она хотела от меня избавиться. Тогда пропало обручальное кольцо – единственная память об отце, мать не стала кричать по своему обыкновению, лишь поджала губы. Она продала нас обоих, папу и меня, в один день. Она знала, что результат положительный, потому что выторговала его. Или он оказался отрицательным? А она сделала всё, чтобы я убралась как можно дальше от неё и мальчиков. И всё-таки я хотела к маме. Я звала её, захлёбываясь вонью и рыданиями. Струя попала в рот, я ощутила, как лёгкие наполняются мерзкой сладостью. Задохнуться мне не дали, стена напротив раздвинулась, пропуская двоих в чёрных шлемах. Они подхватили меня под руки, понесли. Голова болталась, тяжёлые веки не желали моргать, мир слепил, перед глазами словно вились мошки. В висках стучало, всё плыло, меня качало на белых волнах. На самом деле они были стенами, потолком, полом, но всё колыхалось, переливалось, теряло границы. Чувства затормаживали, я не могла определить, где я, что со мной. Дезинфекция выжгла слизистую носа, я не чувствовала запахов или не пахло ничем вовсе. Голова чесалась нещадно, я попыталась почесать затылок, не смогла пошевелиться, скосила глаза. Руки и ноги крепко привязаны. Я полулежала на высоком кресле, утопая в нём, мягком и широком. Чтобы хоть как-то унять зуд, поёрзала, мотая головой из стороны в сторону. Такой способ почесаться не помогал. Хватка чуть ослабла, вырываться и бежать было некуда. Глаза перестали слезиться, я смогла разглядеть чёрные глянцевые шлемы и своё испуганное отражение в них. Бритая голова. Дезинфекция смысла с меня волосы! Я теперь лысая, голая, лишённая малейшей защиты! Вопль застрял в горле, оно саднило и горело. Единственное чувство, которое не покинуло и не подвело – осязание. В маленьком, слепящем светом помещении, куда меня втолкнули, было холодно. И голова чесалась, не переставая… Чем им помешали мои волосы? Я представила, как спутанные тёмные пряди падали на мокрый пол, всегда недочёсанные колтуны кудрей. Мысль пронзила зудящую голову, я перестала дёргаться: я не прошла Распределение. Матери не выплатят вознаграждение, потому что я не попала в число счастливчиков.
– Курс на Ковчег! – ударил по ушам мужской голос. – Набранная высота 7000 метров. Стыковка ожидается через десять минут. Проверить удерживающие устройства.
Мы летели, сиденье подо мной слегка вибрировало, рядом кто-то шумно дышал. Я не одна и я в транспортнике, который набирает высоту. Нас везут на Ковчег, значит, я всё же прошла. Мама порадуется. Разглядеть внутренность транспортника не удавалось, зрение отказывалось восстанавливаться.
– Набранная высота 13000 метров.
Высоко забрался Ковчег. Тяжёлая рука легла на плечо, подтянула вверх, ремни врезались в голую кожу. Я старалась прикрыться, надо мной посмеялись.
– Набранная высота 25000 метров. Стыковка через три минуты. Подготовиться к конвою, отправить запрос в лабораторию.
Нас ждёт лаборатория. Что такое лаборатория? Дайте мне прикрыться…
– Высота 37800 метров. Стыковка. Ковчег сообщает о немедленном изменении высоты после стыковки, открыт коридор блока А4, нижняя лаборатория.
Транспортник трясся и шипел, та же рука выдернула меня из кресла, потащила. Я цеплялась за какие-то острые углы, висела кулем, ступни опухли и болели. Нас вели в абсолютной темноте, только под ногами расплывались далёкие мутные огни. Меня окружали сумрачные тени, извилистые повороты вели к смерти, не иначе. Потолок обрушился внезапно: яркий свет перестал бить в глаза, отступил, полился отовсюду разом, комната сжалась в ослепительный комок и мгновенно увеличилась. Меня бросили в очередное кресло, пристегнули, убедились в надёжности. Я пыталась осознать, зачем прозрела, и ослепнуть вновь. За прозрачными перегородками стояли такие же кресла с пристёгнутыми к ним детьми. Маленькая комната оказалось бесконечным коридором со множеством ячеек. Дети бились в ремнях, вырывались и кричали. Рты раскрывались, однако звук таял в звуконепроницаемых перегородках. Над детьми двигались гибкие щупальца проводов, с потолка спускались мониторы. В ячейках сновали люди, лица скрывали глянцевые зелёные шлемы – медики. Распределение не закончилось. И нас не семеро. Изголовье кресла ограничивало обзор, я насчитала пятнадцать человек, справа и слева от себя, а коридор длился и длился.
Моя ячейка дрогнула, вошли трое зеленоголовых. Я смотрела на них, поджав губы. «Где я? Кто вы? Отпустите меня!» – пересохшее горло проглотило вопросы. Тело понимало лучше разума – вопросы останутся без ответов. Сверху выплывали мониторы, разворачивались металлические шланги. В нашей колонии говорили о технологиях Ковчега, жала этих технологий выдвинулись из «щупалец», тончайшие иглы устремились к моему лбу.
– Отпустите меня! Не трогайте меня! – крик наконец прорвался, я дёрнулась, ремни уплотнились, вонзились в руки. Кресло утратило мягкость, обхватило плечи, бёдра, удерживало меня, меняя форму. Зелёные шлемы тыкали пальцами в мониторы. Раздался писк, иглы завращались с бешеной скоростью, они гудели, приближались.
– Не надо! Отпустите меня домой. Я ведь не гожусь вам!
– Терпение. Мы скоро узнаем результат, – слова обращали не ко мне.
– Не смотри, не смотри, – шептала я, отводя взгляд от неумолимого сверкающего острия. Хотелось увидеть другого ребёнка, понять, какая участь мне уготована. – Пожалуйста, просто убейте…
«Смерть порой самый милосердный из даров жизни», – так часто говорил Макс, повторяя слова отца на собственный манер. Я призвала её милосердие, когда боль и огонь разорвали лоб и темя. Брызнула кровь, услужливая металлическая рука промокнула её. К мозгу пробирался жужжащий бур, вместе с ним зудела невесть откуда взявшаяся ярость. «Почему я? Я не желаю умирать. Пусть мои мучители умрут! Разве они не заслужили?» Я представила, что бур пронзает их головы, как они падают и извиваются на полу, бессильные сопротивляться моей воле. Через боль я видела худые костлявые пальцы на шлеме одного из медиков, они сжимались, и шлем разлетался на мельчайшие осколки. У смерти были мамины черты, она била стекло шлема как посуду, кривясь и содрогаясь.
Перегородки задрожали. Свет погас. Включился. Прозрачные стенки стали матовыми. Я больше не могла видеть всю длину коридора-лаборатории. Щупальца втянулись в потолок. Один из зелёных шлемов валялся в углу. Его владелец скорчился рядом, двое коллег суетились над ним, забыв про мониторы.
– Невозможно. Его проверяли перед сменой.
– Хватит, сколько можно повторять? Он мёртв. Пульса нет. Датчики молчат. Я отправлю запрос. Пусть проверят его анализы.
– Невозможно! Повтори реанимацию!
Я обрела способность нормально видеть, слышать и говорить. Зуд прошёл. Кровь текла по лицу, затекала в уши. Страх отступил.
– Что случилось? Пожалуйста, скажите, что произошло. Почему он умер?
Тот, что был ближе ко мне, подскочил, застучал по монитору. На потолке замерцали красные огоньки. Тревога – сомнений никаких, даже в нашем захолустье под Ковчегом красный огонёк значил опасность. Он позвал на помощь. Кресло облепило меня, завернуло в кокон. Оно вибрировало. Я погрузилась в странное расслабленное состояние. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что я улыбаюсь. Черношлемые ворвались ещё через пару мгновений. Блаженство, охватившее меня, не дало снова испугаться. Они заполнили ячейку. Оттеснили зелёных учёных, неторопливо завернули погибшего в плотный мешок, застегнули. Раздался приглушённый хлопок, мешок немного увеличился в размерах, затем осел. Мешок свернули, сложили в контейнер. Один из них, с красным треугольником на шлеме, подошёл ко мне. Взгляд его скользнул по мониторам. Он приблизился вплотную, моя дурацкая улыбка отразилась в глянце забрала. На металлическом поддоне, появившемся из стены, лежал маленький шприц. В обтянутой чёрной перчаткой руке он выглядел ещё меньше, с длинной, просто невероятно длинной иглой. Капли выстрелили вверх, блеснули на краткий миг.