Страница 27 из 81
— Мой темный шер, — сорвано, хрипло и голодно. — Позволь мне…
Не дослушав, Роне сгреб рыжие волосы в горсть, сжал — до сладкого стона — и притянул к себе. Полы шелкового халата давно разъехались, и руки светлого шера им в этом помогли.
Он опускал голову Дайма медленно, чтобы хорошенько рассмотреть, как тот охватывает его губами, прикрывая глаза, и принимает все глубже и глубже, в самое горло — так горячо, мокро и тесно, что мышцы сводит судорогой, а наслаждение выплескивается криком:
— Да-айм!
Дюбрайн успокаивающе погладил его по бедрам и сам застонал, сжимая горло. Вибрация его стона вышибла из Роне дыхание, залила все тело жаркой дрожью, заставила откликнуться — таким же горловым стоном, откинуть голову и вцепиться в волосы, потянуть, выпить короткую боль и вернуть ее стократ усиленным удовольствием…
Все было так хорошо и правильно! Снова — вместе, снова — единым целым, проникнуть друг в друга, слиться, ощутить себя живым. Нужным. Любимым. Поверить, что теперь — все будет хорошо. Дайм никуда больше не денется. Можно будет просто дышать. Свободно дышать. Как мало нужно для счастья-то.
Роне не очень понял, когда Дайм успел развязать его халат, стянуть с плеч и прижаться всем телом. Он просто обнял светлого шера, вдохнул его запах и прикусил мочку уха. Слегка. Но так, что Дайм тихонько застонал и потерся об него.
— Я соскучился по тебе, мой темный шер.
Лучше бы он этого не говорил. Месяцы одиночества, сотни непринятых вызовов, десятки безответных писем. Золотые крылья, укрывающие Шуалейду и ее убийцу — и взгляд мимо Роне, словно он — подозрительный чужак. Враг.
Едва утихшая боль в искалеченном и отравленном теле вспыхнула вновь, разлилась по венам кислотой, застряла шипастым комом в горле.
— Какая удача, мой светлый шер, — намотав рыжие пряди на кулак и притиснув обнаженное тело к себе, проскрипел Роне. — Потому что я не собираюсь тебя отпускать.
«Я сдохну, если ты снова уйдешь, шисов ты дысс», — не вслух, ни в коем случае не вслух!
— А что собираешься? — наполовину стон, наполовину насмешка. Чистая провокация.
— Трахать тебя, пока не разучишься сидеть.
«Все что угодно, чтобы ты остался. Приковать тебя к кровати. Свернуть пространство, чтобы ты не мог выйти. Остановить время. Умолять тебя. Валяться в ногах. Дать все, что ты захочешь. Все, что еще у меня осталось, а если не осталось — украсть, сотворить, неважно. Что угодно», — не вслух, ни в коем случае не вслух. Будет слишком больно, если Дюбрайн откажет. Если снова оттолкнет.
Вместо ответа Дайм снова застонал и вжался еще плотнее, так, что Роне ощутил каждую косточку, каждую мышцу его тела. И ярко выраженное согласие. Физически выраженное. А для полной ясности светлый шер потерся щекой о его руку и подставил напряженную шею с пульсирующими синими жилками — под самые губы, прося, нет, требуя поцелуя.
Вместо поцелуя Роне его укусил. Сильно, так что Дайм вздрогнул и резко выдохнул, но вырваться не попытался.
— Ну ты и сука, Дюбрайн, — сквозь зубы прошипел Роне и зализал укус. — Что, девчонка не дала, поэтому пришел ко мне?
Ответить Роне не позволил, снова укусил — сильнее, до крови. И выпил полный боли и наслаждения стон — с губ, вместе с дрожью и возмущением. На этот раз настоящим, острым и терпким, почти как светлая кровь.
— Почему ты не писал? Не отвечал на вызовы? Этот проклятый лотос — ты послал мне, да? Чтобы я заткнулся и не смел даже…
— Придурок, — совершенно трезвым голосом оборвал его Дайм, сам схватил за волосы и заткнул ему рот. Своим ртом. А когда Роне потерялся в сумасшедших ощущениях и разучился дышать, бессовестно трезво и внятно выдал: — Хватит думать ерунду. Я здесь. Я твой. Я люблю тебя. И если ты, имбецил, этого не видишь, то сам себе зеленый гоблин.
— Синий гоблин, — ошарашенно поправил его Роне.
— По дыссу. Идиот и есть идиот.
— Почему ты не отвечал? Почему оттолкнул? По…
— Чтобы не убить тебя, кретина. — Губы в губы, глаза в глаза: бешеные, штормовые, манящие. — Знаешь, как хотелось? И сейчас хочется.
Судя по тому, как светлый шер толкался бедрами, хотелось ему вовсе не убивать. Ну, может, затрахать насмерть. Роне был согласен.
— Мог хоть пару слов написать! Что жив! Три месяца, дери тебя Мертвый, три месяца я понятия не имел, жив ты или сдох в проклятой Хмирне! Сука ты…
Его снова заткнули поцелуем. А потом — опустили глаза, спрятались, уткнулись лицом между плечом и шеей.
— Прости, — выдохнул светлый шер.
— Э… Дайм? — голос предательски сломался.
— Прости, Роне. Я не мог.
— Почему? Тебя там на привязи держали?
— На лотосе.
Роне вздрогнул, погладил светлого шера по спине, ощупывая пальцами плечи, лопатки и ниже, вдоль позвоночника.
Гладко.
Можно выдохнуть — у Дайма шрамов не осталось. По крайней мере, на теле. Не то что у Роне. Только он пока не готов их показывать. Чуть позже. Совсем чуть. Когда надышится.