Страница 2 из 14
Евстафий (? – после 363 г.) отличался красноречием, в 358 году по поручению императора Констанция был послом у персидского царя Шапура II.
О главном герое романа Элпидии нет в источниках каких-либо определенных сведений. Из писем Либания известно, что в 350 году префектом Востока был некий христианин Элпидий. О некоем монахе Элпидии пишет в «Лавсаике» Палладий. Но в романе философ Элпидий – язычник.
Что тут можно домысливать, если и дошедшие до нас свидетельства о школе Ямвлиха изобилуют всякими небылицами? Историк Евнапий (347–420 гг.) в книге «Жизни философов и софистов» писал, что во время молитвы Ямвлих поднимался над землей на десять локтей и что с помощью магии вызывал из источников богов Эрота и Антэрота.
Вслед за неоплатониками Плотином и Порфирием, Ямвлих Халкидский пытался объединить множество культов в единой новой религии. И трагедия его школы, как писал Михаил Корелин в работе «Падение античного миросозерцания», заключалась в том, что это учение «…никогда не могло сделаться достоянием не только массы, но и образованного общества… неоплатонизм не имел шансов на будущее, он не мог дать общепризнанного единства для религиозного учения… у них не было Библии, как у христиан, которая могла бы служить основой и критерием для богословских построений».
Хотя герой романа, философ Элпидий, судя по всему, знаком с Библией, но его знание не приносит до поры до времени достойного плода, он подобен сановному Эфиопу из «Деяний Апостолов», который читает книгу пророка Исайи и ничего в ней не разумеет. Читает без разумения Элпидий Книгу Жизни долго, пока не появляется на страницах романа бывший сенатор, христианин Датиан, как в «Деяниях апостолов» рядом с Эфиопом – апостол Филипп.
Астрология, гадания, заговоры, любовная магия, культы Митры, Сераписа, Гелиоса – все идет в дело при строительстве вавилонской башни новой религии, которую строит Ямвлих со своими учениками в священной роще Дафны около Антиохии. Ямвлих называет эту новую религию теургией.
Замечательный русский философ Алексей Лосев дал сдержанное, но ясное определение теургии. Теургия, по словам Лосева, «есть приобщение к самой природе божества, когда человек сам становится демиургом и творит то, что творится только божеством, то есть прямые чудеса».
То, что Ямвлих и его ученики именовали теургией, Лосев называл практической мифологией.
Но насколько действенна эта практическая мифология Ямвлиха? Вызывание из воды Эрота и левитация, как пишет Евнапий, – это теургия? На фоне полной драматизма жизни людей, описанной в романе, – христиан и язычников, бедняков, царедворцев, императоров – теургия Ямвлиха и Элпидия выглядит детской забавой. И только личная трагедия, поиск любящего сердца и истинного Пути возвращает философа из пассивной мечтательности в реальную жизнь.
«Иисус Христос вчера, и сегодня, и вовеки Тот же», – повторяет вслед за апостолом Павлом герой романа, язычник Элпидий. А если это так, то что тогда значит для истории триста лет, отделяющие героя от исторического Иисуса? Если Бог христиан – Творец всему, неизменен и сущ вовеки, то тогда уже и сама история – полова, думает Элпидий. Тогда уже, наверное, и две тысячи лет после Рождества Христова в Свете Вечного – одно мгновение. Тогда уже и для нас, ныне живущих, как и для героя романа, прошлое становится настоящим, прорастающим ростком надежды в грядущее.
Алексей Григорьев
Пир у Ямвлиха Халкидского, 19 июля 314 года
Через тернии – к звездам, или через терние – и к терновому венцу? Или же вырастет терние и заглушит посеянное в сердце твоем, человек? Что ты выберешь в настоящем, которое есть непреходящее прошлое? И что ты выберешь в прошлом, которое есть бесконечное сегодня?
Сегодня на востоке в дрожащем утреннем эфире ранние пташки сирийской Антиохии увидели яркую звезду. И это блистал Сириус – звезда волхвователей и магов. Наступало урочное время для пиров и жертвоприношений. Божественный Ямвлих Халкидский, великий магистр учений Востока, теург и философ, велел рабам приготовить все для жертвы в его загородном доме, куда пригласил он на пир всех своих лучших учеников.
Ямвлих был аккуратно стрижен, с жесткой седой бородой со следами от частого гребня, как будто он только что вышел от дорогого цирюльника. Как вяз – высокий и сухой, в длинной льняной тунике с широкими рукавами, с некой лукавой тайной в карих глазах, с черными, будто горелые зерна кунжута, крапинками, он шествовал к себе в предместье в святилище Дафны, окруженный преданными эпигонами. А шли на пир к теургу любомудрью Сопатр Апамейский и Феодор Асинский, братья Эдесий и Евстафий из Каппадокии, афинянин Евфрасий и сын красильщика Элпидий из приморской Селевкии – самый юный его ученик, едва расставшийся с отроческой беспечностью. Ямвлих относился к нему по-отечески, как Сократ к Алкивиаду.
Сопатр Апамейский, видать, в знак того, что уже вкусил таинства восточных мистерий, красовался рядом с Ямвлихом в высокой персидской шапке-тиаре. Каппадокийские братья были в одинаковых потертых плащах странствующих философов. Евфрасий – в длинном украшенном египетскими узорами одеянии, а юный Элпидий, сохранивший еще между густыми черными бровями детское удивление, – в короткой алой тунике, выкрашенной краппом в его фамильной красильне.
Выйдя рано утром из Антиохии, Ямвлих неторопливо шествовал по проселку среди виноградников между горой Сильфий и высоким берегом полноводного Оронта и беседовал с учениками о магии и теургии. Тон беседе задавал желчный Феодор Асинский. Он двигал острыми выскобленными скулами так, как будто колол зубами орехи:
– Учитель, как ты отнесешься к тому суждению, что магия – сомнительное дело? Не глупцы же говорят, что приворот замужней, или заговор стрелы убийцы – все это принуждение богов делать зло.
Ямвлих поморщился, услышав в словах Феодора отголоски своего давнего спора с философом Порфирием о символизме жертв и тайнах боговедения. Феодор прежде учился у спорщика и, хотя уже немало утекло воды, он до сих пор в пику великому магистру частенько взвешивал все на весах Порфирия.
– Я верю, друг Феодор, что зерна моего учения дали в твоей душе верные всходы.
Великий маг сделал многозначительную паузу и продолжил:
– И сам ты, я уверен, не думаешь о богах дурно. Благие – причина благих предметов, и во зле они не участвуют.
Феодор нетерпеливо дернул себя за мочку уха:
– Но если не боги, то что тогда злое в магии? Что толкает мага привораживать замужнюю и освящать стрелу убийцы?
Глаза теурга с черными крапинами блеснули темными молниями из-под век.
– Как я уже говорил, друг Феодор, маг получает великий дар использовать в заклинаниях силы мироздания. Дар этот согласуется с гармонией космоса и соединяет в нем то, что разъято. Дар его благ, потому что он – от благих богов. И я бы сказал тебе, Феодор, что это не боги, а истечения их сил не благи. Но и это не так. Маг получает их свободными от зла. Боги, как я уже сказал, – суть благо. Так вот, – Ямвлих посмотрел строго в лицо ученику, – это сами заклинатели направляют божественные силы на злые дела.
Элпидий хотел идти поближе к учителю, но его оттирали – то широкоплечий Сопатр, то грузный Евфрасий, и поэтому он постоянно забегал на два-три шага вперед, выворачивал до хруста позвоночника шею и, как птенец, жадно ловил каждое слово изо рта учителя.
Феодор поставил вопрос иначе:
– А отказ от благой магии, когда она нужна во спасение города? Не зло ли это?
Феодор начал горячиться:
– Вот можно ли назвать злом отказ воеводы Феотекна принести кровавую жертву? Помните, в прошлом году, когда враг стоял у наших ворот и весь город, и стар и млад, приносил богам кровавые жертвы. А христианин Феотекн взял, да и отказался!
– Его поступок не зол, – парировал сухо учитель.
– Как? Но именно за это его и казнили! – горячо выпалил Феодор.
– Феотекн исполнил предначертанное и знал, чем для него все кончится, – не повышая голоса, ответил теург.