Страница 121 из 129
Дубль четыре — несчастливое число у верховенцев, хотя для Ларри — это норма. Мерин поднимает белого китайца под купол.
— Какое недавнее событие похоже на вмешательство дверника?
Тишину разрывает хриплое дыхание Ларри, звуки из кабины усилены многократно и разносятся по всему помещению. Белый китаец пытается сопротивляться, но силы не равны.
— После гонки Эрвина у…ранили, а потом он внезапно исчез.
— То есть он дверник?
— Эрвин был…без сознания. Это кто-то другой.
— Кто?
— Не знаю.
— На кого думаешь из присутствующих?
У Ларри подкашиваются ноги, по вискам катится пот, его трясёт.
— Она, эта девушка, — звучит надтреснутый голос.
Боковым зрением замечаю, как одновременно дергаются тела Добромира и Эрвина. Интуиция Идепиуса выбивает сто из ста, а меня охватывает чувство, что всё это уже было.
— Вниз, — говорит Ильза, и пока Мерка летит к помосту, — готовьте его, — командует гвардейцам, и как только Ларри покидает кабину, к помосту толкают Мечислава. Почему не меня?
Я вижу, как Ильзу покидает выдержка, она судорожно сглатывает, когда смотрит в спину Княжичу, сжимает и разжимает кулаки. Видно, не всё так гладко в королевстве Раструб.
Кабина стремительно несётся вверх, я жду вопросов Ильзы.
— Что произошло в комнате после гонки?
— Эрвина ранили.
— Что случилось потом? Конкретнее.
— Ощущение, как перед концом света.
— Это сделал тот, кто был рядом?
— Скорее всего.
— Зачем?
Секундное замешательство.
— Чтобы спасти… Эрвина
— Знаешь, кто это сделал?
— Нет. Не помню, у меня провал в памяти, — говорит Мечислав, и мой позвоночник пробивает дрожь. В глазах Ильзы торжество, она обменивается взглядами с Вергом, тот раздувает вывернутые ноздри. Хищник взял след жертвы, скоро её кровь окажется у него в пасти. Ильза подбирается к тому, что хочет услышать, семимильными шагами, и я понимаю, почему именно она стала главой Меры.
— Это мог быть Эрвин?
— Наверное, мог.
Лифт летит вниз, а моя душа замирает в предчувствии. Я не знаю то, что знает моя вторая непроявленная часть, но если во Вселенной есть тот, кто имеет право на безусловное доверие, то это именно она.
Меня за шкирку поднимают с пола, подхватывают под руки и волокут к лестнице на Высотомер, я смотрю на Эрвина, разглаживаю морщины у него на лбу, провожу рукой по волосам, по щеке.
Два конвоира без труда затаскивают меня на площадку к Высотомеру, ставят перед открытой полукруглой дверью. С усилием поднимаю ногу, вползаю внутрь, встаю лицом к Ильзе, навалившись плечом на прозрачную стенку. Полукруглая створка лифта с мягким чпоком закрывается за спиной. Внутри воздух словно нагрели калорифером, но это тепло идёт снизу, от пола. Ноги не держат, я съезжаю на пол, блаженно прикрываю глаза. Маленькая лодка отчаливает от берега и, качаясь на мягких волнах, уплывает в море.
Что она там горланит? Ей, кажется, не нравится моя улыбка, но мои губы сами разъезжаются в стороны. Отключаюсь от голоса Раструб.
Объёмная платформа, на которой закреплён Высотомер, начинает двигаться вверх. Господи, неужели подо мной, отделённый лишь тонким полом, Оракул. Оракул! Я чувствую его так явственно, будто голыми ногами стою на нём. Он скрыт в непроницаемой камере подо мной, но мне ни с чем не спутать эти ощущения. Я под защитой дома, в любви, покое и безмятежности.
У меня в груди становится просторней, а потом я уже огромная как шар, вбираю в себя весь мир: всё, что было до меня, и всё, что будет после меня. Я — точка и бесконечность в центре этого мира. Мой вздох становится вздохом всех жизней Верховии вместе с всеобъемлющей информацией и максимальной волей. Радость бытия и тишина сознания.
— Ты – дверница?
Ох, да меня подняли под самый купол. Как же хорошо! Из глубины волной поднялся смех и тихо вылился.
Во мне просыпается свобода. Я мечтала о чуде, а оно всегда было рядом. Кто-то решил, что мир Верховии работает именно так, и все согласились увидеть это таким образом и сделали свод примитивных правил реальности.
— Вы обманулись.
Говорю негромко, знаю, мой голос услышат, как и мой смех.
Все концепции и суждения, которые они приняли, как должное, являются грубыми искажениями настоящей картины. Всё, что они считают «реальным» — просто отражение правил игры, которые все договорились соблюдать.
На стенках прозрачной камеры вспыхивают цифры, они сошли с ума, бросились в галоп, смешались, заискрились, и я опять смеюсь. Поднимайте выше, там хорошо. Словно читая мои мысли, купол — гигантская раковина раздвигается под неясные крики снаружи. Прозрачный лифт — жемчужина устремляется к птицам.
Мне так легко и спокойно, что я сажусь на пол, вытягиваю ноги, откидываясь спиной на прозрачную стенку.
Этот мир, который как им кажется, они видят — лишь проекция их собственных «правил игры». Их реальность — иллюзия, хотя и постоянная. Они видят мир через линзу, составленную из их мыслеформ, намерений и действий, приводящих к картине реальности, которые верховенцы создали за тысячелетия жизни.
На стенках Высотомера, он застывает в самой верхней точке, гаснут цифры. Все мысли, которые были в голове, весь мой мир, весь мир вообще исчезает. Пыльца цветка — звёздная пыль струится через меня. Процесс очищения мысли и видения, который приведёт к новой версии реальности, близок. Я — тот новый объектив, через который они посмотрят на мир.
С тихим шорохом стеклянные стены Мерки растрескиваются, расползаясь паутиной трещин, осыпаясь кое-где мелкими льдинками. Тёплый ветер проникает внутрь щелей камеры, целует меня, забирается в волосы, играет с ними, медный ошейник из двух половинок падает на пол, я смотрю в лавандовое небо.
Этот чудесный мир соткан из одной божественной нити. Всё связано со всем. И это — невыразимо прекрасно.