Просвещенные

<p>

Прибыв на Пушкинскую площадь, Никодим достаточно быстро сориентировался, где искать тот столб для бичевания, и полез вперед, проталкиваясь среди зевак. Пропускали его неохотно, кто-то даже сказал, что детям туда нельзя, но схватить за шкирку и оттащить все же не пытались, и мальчик проник к тому самому светящемуся куполу, что никого не пропускал к столбу и сидящему на стуле бородатому мужику. Трусливая надежда, что и его, Никодима, купол остановит, моментально развеялась в прах, стоило ему сделать еще один шаг. Оказалось, что и детям туда очень даже можно. Вот только что дальше делать-то и что говорить? Хорошо, что мужик очень вовремя вышел из спячки, поднялся со стула, подошел к Никодиму и, вежливо взяв под локоток, побудил сделать еще несколько шагов по направлению к плите, в которой крепился столб. Все же, когда тебе предстоит очень неприятная процедура, хорошо, когда есть человек, который руководит всеми твоими действиями. Мальчик сейчас охотно готов был подчиняться и ни о чем не думать, но и этого маленького послабления ему не дали, потому что мужик, представившись, начал вдруг задавать вопросы.</p>

<p>

- Как тебя зовут-то хоть, чудо природы?</p>

<p>

- Никодим Антонов.</p>

<p>

- Ты сюда с ясной целью пришел или так, из любопытства?</p>

<p>

- Ага, с целью...</p>

<p>

- Просветлиться, значит, хочешь?</p>

<p>

- Ага, хочу...</p>

<p>

- А знаешь, что для этого претерпевать приходится?</p>

<p>

- Знаю, я по телевизору видел. Вы там мою учительницу секли.</p>

<p>

- Твою учительницу?!...</p>

<p>

- Ага, Ирину Владимировну. Она со мной потом беседовала и сказала, что я смогу перейти на более высокий уровень духовного развития. Ну, я и решил...</p>

<p>

- Все, тогда вопросов больше нет, - сдался Анненков. - Раздевайся, Никодимушка, одежду вот на этот стул складывай, а дальше только о своих былых грехах, которые искуплять будешь.</p>

<p>

Мальчик послушно разделся догола, сам протянул руки, чтобы их связали, сам, дрожа уже всем телом, встал к столбу и, когда Анненков подвесил его на крюк, вытянулся в струнку, касаясь плиты только пальцами ног.</p>

<p>

Публика за пределами купола яростно возмущалась таким развитием событий, кто-то истерично вопил: "Не трожь ребенка, ирод!", кто-то безуспешно пытался прорваться к столбу, а набежавшие папарацци и телевизионщики уже вовсю толкались в стремлении обеспечить себе наиболее выгодные ракурсы для съемки.</p>

<p>

- Ну, терпи теперь, отрок, - промолвил Петр Савельевич, опуская плеть на тощее бледное тельце просветляющегося.</p>

<p>

Происходящее вызывало в Никодиме смесь ужаса и восторга. Ужаса, что его, голого и корчащегося под плетью, теперь увидит вся страна, что сейчас ему станет просто невыносимо больно, и вообще неизвестно, выживет ли он в результате этого всего. Восторга, что он, оказывается, вовсе не такой уж трус, каким всегда себя полагал, что одноклассники теперь точно перестанут считать его слабаком и нытиком, а также от предвкушения чего-то пока неведомого, но божественно упоительного, которое скоро ему откроется. Боль от первого же удара превзошла все, что он только мог себе помыслить и чуть было не лишила его всякой возможности размышлять. Он дико взвизгнул, задергался, немедленно утратив контакт с землей, а как только перестал корячиться и обрел хоть какую-то опору под ногами, как следом за первой прилетела вторая плеть и все повторилось заново.</p>

<p>

Никодим самозабвенно, во всю глотку орал, продолжал исполнять свой дикий танец боли, но в голове его снова начали роиться мысли, и вовсе не о том, как увернуться от плети, а о былых его больших и маленьких грехах. Ой, сколько их было то, оказывается! Мальчику вдруг стало невыносимо стыдно себя самого, и боль от плетей он теперь воспринимал чуть ли не с благодарностью, ведь она, словно живительная влага, смывала с его души весь этот стыд. За грехами недавними и вполне еще памятными припомнились вдруг какие-то другие, которые вроде и не он совершал. Или все же он, только в другое время и в другом теле? Как бы то ни было, теперь ему приходилось расплачиваться и за них, и когда последний из этих грехов оказался смыт накатывающей болью, Никодим от облегчения разразился истерическим плачем.</p>

<p>

Анненков отцепил от столба окровавленное, дергающееся в конвульсиях мальчишеское тельце и, шепча Никодиму на ухо что-то успокаивающее, принялся уже привычно исцелять им же нанесенные раны наложением рук. Жуткие просечки исцелялись прямо на глазах, и мальчишка постепенно приходил в себя, перестал дергаться, хотя еще продолжал всхлипывать, и на ноги его пришлось поднимать почти насильно. Гормональную бурю, вызванную перенапряжением всех ресурсов подросткового организма, так сразу не уймешь, и новоявленный просветленный, отходя от стресса, бессознательно возжаждал объятий, ну и чтобы его по головке погладили. Пришлось Петру Савельевичу и дальше утешать повисшего на нем мальчугана, но вот всхлипывания, наконец, прекратились, все слезы высохли, на лице расцвела улыбка, и Никодим из недавнего ада переместился, кажется, прямиком в рай. Все былые невзгоды казались ему теперь совершенно ничтожными, мир был велик и светел, исцеленное тело словно налилось силой, которой в нем и не было отродясь, хотелось куда-то мчаться и делиться со всеми своей радостью. Мальчик уже и пошел было, но был остановлен Анненковым.</p>

<p>

- Никодимушка, ну куда ж ты в таком виде? Я понимаю, что теперь тебе любые одежды до фонаря, но люди ж вокруг еще не просветленные, они тебя неправильно поймут!</p>

<p>

Никодим осознал, что только что чуть не отправился гулять нагишом по главной улице Москвы, весело хмыкнул и нехотя принялся одеваться. Действительно нехотя, хоть день был по-осеннему прохладным, но в нем сейчас словно какой-то внутренний жар горел, холода он не ощущал совершенно, а всякие там предрассудки общественной морали для него теперь ни малейшего значения не имели. Впервые в жизни он ощущал себя совершенно свободным человеком. Свободным, кажется, даже от земного притяжения. Вот сейчас возьмет и полетит!</p>

<p>

Поблагодарив Анненкова за помощь и участие и весело с ним попрощавшись, Никодим сиганул в толпу, да так быстро, что даже вездесущие репортеры его догнать не смогли. А очень ему надо общаться с этими взрослыми занудами! Никодим мог теперь точно оценить, кто чего стоит, и собеседников своих впредь собирался выбирать исключительно по собственному вкусу.</p>