Страница 28 из 83
Многое Надя пропускала мимо ушей, а кое-что доносила до мужа, если он вдруг обнаруживался в Зимнем и каким-то чудом был не занят. Кузнец мрачнел тогда, шагал из угла в угол, говорил отрывисто, путанно, старинные слова вплетал, которым до Большой смерти научился. Много сложных слов Надя успела выучить, с годами понимала мужа всё лучше – и понимала, отчего он бесится.
Болело сердце за державу.
Не страшно было власть бросить, с каждым днем все страшнее делалось, что разворуют, по кускам разнесут всё то, что строил, собирал, надрываясь. Умом понимал, что незаменимых не бывает, что все равно не вечно сидеть в Зимнем, что не погибнет Россия, как сотню раз не погибла до него, но…
Надя с мужем соглашалась. Не гибель страшна великой державе, а смута. Что же делать, спрашивала она. Может, и правы те, кто подговаривает на царство помазаться? Соборники поддержат, эти – точно. И армия поддержит, про гвардейцев и говорить нечего. Вот губернаторы да купчины богатые, что далеко от Питера правят, крутят-вертят, как хотят, те могут серьезную бучу поднять.
– А ты хочешь ли этого? – спрашивал он, забирая ее лицо в ладони. – Ты хочешь ли святости этой ненужной, этой ноши до конца дней, когда заранее известно, что интриги будут плести без конца и добрым словом не помянут, это уж точно! Да и кто помнит на Руси – что такое царь, истинный самодержец?
Мне за себя не страшно, смеялась она. Меня и так давно заступницей кличут. За детей вот страшно, это точно. А я ничего не боюсь…
Сегодняшним утром она не была уже в этом уверена.
Я ничего не боюсь. Я ничего не боюсь.
Надя ван Гог вооружилась каминной кочергой.
Вентиляционных отверстий было два – на кухне и в ванной. Надя не поленилась, достала из шкафа стремянку и обследовала обе решетки. Ни малейших следов колдовства или крыс, только заросли сажи и заржавелые болты.
Там ничего нет. Скорее всего, на зеркале остался отпечаток ее собственной ладони. Приложилась грязной рукой, когда тянулась вверх на цыпочках за флакончиком притираний. Достаточно раз провести тряпкой, затем как следует проветрить – и всё встанет на свои места…
Она поймала себя на том, что давно стоит, прижавшись лбом к холодному окну. На балконе ветер играл флажками, оставшимися от праздника. Посреди Дворцового моста караул проверял документы у финского каравана, из-под моста буксирчик, пыхая дымом, тащил две баржи с углем, на той стороне, на стрелке Васильевского, с лодок торговали рыбой. Вроде бы губернатор запретил им торговать рыбой напротив Зимнего, а они опять за свое…
Всё так тихо, знакомо, так уютно… Но – нет.
Словно в дом прокралась беда. Может быть, что-то случилось с Артуром? Надя поглубже заглянула в себя, в то загадочное непоседливое нутро, которое ее никогда не обманывало, и убедилась, что там – тишь да гладь. За годы разлук она научилась точно угадывать, когда он болен или ранен, когда у него неудача, и даже когда он спит с другой. Все эти мелочи не играли роли, на них не следовало оборачиваться, иначе можно было десять раз сойти с ума.
Он жив. Это – главное. Он находится где-то далеко, на юге, оттуда докатывались уже первые, неточные пока сведения о морской победе, но победы флота Надю занимали в меньшей степени. Он жив, хотя не подает о себе вестей.
Откуда же эта вонь?
Первым делом – распахнуть ставни. Плевать на холод! Лишь бы не возникало уверенности, что вонь вездесуща. Сейчас всё пройдет, всё будет хорошо. Это ее воскресенье, и она не позволит каким-то поганым мокрицам под коврами испортить будущий праздник! Скоро должны вернуться дочери, и она не допустит, чтобы девочки окончательно возненавидели городскую квартиру…
При вторичном осмотре она уже не была настолько уверена, что это отпечаток ладони. Возможно, в прошлый раз, при свете настенных канделябров, свет падал как-то иначе. Всего лишь небольшое мутное пятно с краю, моментально исчезнувшее от прикосновения губки…
Это нервы, перегрузка, заботы. Это вечное стремление быть в форме, держать себя в узде, не расслабляться. Всё в полном ажуре. Сейчас она позавтракает, затем позвонит сестре, закажет машину – и вместе они что-нибудь придумают. А если у двоюродной сестренки не найдется времени – тоже не беда. Надя давно собиралась посетить новую больницу, а еще – как минимум шесть обязательных визитов, отложенных с того воскресенья. Новый интернат для детей офицеров, новый рынок на Ладожском вокзале, костел, построенный на деньги германцев; митрополита посетить больного… И еще что-то…
Всё в порядке. Всё в порядке. Всё в порядке.
И простыня почти не пахнет. Разве что самую капельку… Откуда она вытащила эту простынку? Очень может быть, белье провоняло еще раньше, в шкафу. Наверное, старое средство от моли дает такое амбре. И как же она раньше не подумала! Надо будет сегодня же заставить девушек проветрить или даже перестирать всё белье, а шкафы вымыть изнутри…
В следующую секунду Надя ван Гог потеряла всё самообладание, выработанное за десятилетия семейной жизни. Наде показалось, что пол дернулся и поплыл куда-то в сторону из-под ног. Потому что на белоснежной простыне, еще хранившей складки от глажения, там, где она спала всего одну ночь, теперь расплывалось сальное пятно, словно кто-то поел жирного и вытер рот. А еще валялось несколько длинных седых волос.
Вытерли рот и вытерли бороду.
10
ПЕРСИДСКИЕ КОТЯТА
Отголоски смеха.
Ласковые ускользающие шепоты.
В первую секунду Артуру показалось, что перед ним промелькнула обычная девушка, но мигом обострившееся обоняние подало сигнал опасности. Глаза привыкали к сладкой пелене, к переливам яхонтового дыма, к разливам теплых искр, которые не жгли кожу, но нежно ее покалывали. Под ногами неожиданно оказалось мягкое, глубокое – превосходно выделанный, обезжиренный мех какого-то неизвестного Артуру животного.
– Эй, кто там? Вы меня слышите?
Одно лишь скотское животное желание.
Похоть. Вселенская, непобедимая похоть раздувала его ноздри, выжимала на голую кожу тысячи капелек пота. Он качался от желания, не стесняясь уже, не в силах с собой совладать, трогал себя между ног.
– Где вы?..
Охрипший от дыма, голос будто провалился в ватную перину. Там, впереди, он снова уловил гибкое движение, тонкий, нежный силуэт. Он вдыхал запахи сразу нескольких самок, не вульгарный смрад немытых тел, к которому давно привык в походах и которого старался не замечать… Нет, этот аромат не носился в воздухе, он растекался вязкими медовыми струйками и мог исходить лишь от юных, чистых, налитых соком красавиц…
И всё бы было замечательно, если бы к дивному запаху ждущих любви женщин не примешивался грозный запах хищника.
Хихиканье.
Неуловимые тени за томными изгибами портьер. Невозможно определить, насколько велико помещение, куда он попал.
Артур шагнул вперед. Его не раздражало отсутствие привычного оружия. Ему нравилось, что он голый. С каждым шагом его обоняние обострялось, зато притуплялись зрение и слух. Проклятая ведьма, как же выбраться отсюда? Так ведь и выбираться совершенно не хочется…
– Смешшшной…
– Он красавчик…
Обоняние Клинка не обмануть. Крайне непросто обмануть человека, которого четыре года подряд ежедневно поили особыми отварами и проделывали с его носоглоткой процедуры, направленные на улучшение обоняния. Иногда Артур проклинал себя за то, что столь прилежно выполнял указания Хранителей меток… А порой попросту тошнило от вони, которой не замечали грубые носы горожан.
Запах хищника.
Запах шерсти, гладко прилизанной, вычищенной до блеска, вылизанной…
– Иди ко мне, малышшш…
– Нет, нет, иди ко мне…
Обоняние не обмануть, если боевого Клинка не травить до этого неизвестным ядом.
Запах молодой женщины.
– Кто здесь?!
Он обернулся, но недостаточно быстро. Пространство еще хранило пятно тепла, абрис неуловимо-прекрасного тела. Что-то хлестнуло по воздуху в полуметре от вытянутой руки.