Страница 21 из 77
Димка (скребется в дверь): Пожалуйста, откройте!
Консьержка (сурово): Кто такой?
Димка: Ну, вы же меня знаете… Я же здесь живу… Я из 34 квартиры!
Консьержка (еще более сурово): В этом подъезде нет 34 квартиры!
Димка (жалобно): Ну, как же, конечно есть, вы посмотрите в своей тетрадочке.
Консьержка (озадаченно): Действительно есть… А вы знаете который час?
Димка: Знаю.
Консьержка: В это время все нормальные люди еще спят, а вы только домой возвращаетесь.
Димка (обреченно): Извините, пожалуйста, но мне больше некуда податься, я очень хочу спать.
Консьержка (после тягостной минутной паузы): Хорошо, заходите.
Консьержка строго выглядывает из своего окошка. Ее сестра уехала вечером, успев покрасить своей старшенькой брови в цвет вороного крыла.
Димка рассеянно заходит в подъезд, натыкается на консьержку и замирает в холодном поту.
Димка (после продолжительной немой сцены): З-здравствуйте, Леонид Ильич…
Глава девятая, в которой мы присутствуем на сеансе оценки антиквариата (окончание)
Однако истинную свободу никогда не задушишь и не убьешь. Никакая консьержка не могла помешать Димке разводить у себя в квартире то, что он там разводил. Все великолепие его подъезда являлось преддверием к пристанищу неандертальца.
Еще до переезда, в период Димкиного совместного проживания с родителями, даже они уже не боролись с хламишничеством сына. Несчастные пожилые люди ограничились лишь тем, что взяли с сыночка честное слово не распространять этот кошмар за пределы его комнаты. Когда же Димка получил, как он выражался «долгожданную свободу» (ума не приложу, зачем она ему понадобилась - ведь, живя с родителями, он хоть изредка питался горячей пищей), наш друг смог оторваться по полной.
Теперь в Димкином коридоре стоит мотоцикл и четыре канистры с бензином, кругом валяются веревки, карабины, ледорубы, тросы - толстые и тонкие, журналы, автомобильные диски, а на кухонной стене висит неработающий холодильник, коробку из-под которого Димка до сих пор использует как платяной шкаф.
Да что там описывать - через минуту бабуля, Евгений Карлович и Катерина застыли на пороге Димкиной квартиры, не в силах произнести ни слова. Первой опомнилась бабуля.
- А парень-то у нас, оказывается, большой оригинал… - торжественно проговорила она, оглядываясь по сторонам. - Ну, и как мы тут найдем буфет?
- Проходите! - гордо взмахнул рукой Димка. Лично мне всегда казалось, что он втайне гордится своим кавардаком. - Хоум, - довольно проурчал он, - свит хоум.
- Полиглот хренов, - буркнула я и смело шагнула в шевелящуюся полутьму Димкиной квартиры. Первым, обо что я споткнулась, была гора каких-то коробок. Бешено замахав руками, я наступила на что-то мягкое, задела рукой штабель досок, отшатнулась и пропустила вперед бабулю. Та ловко обогнула коробки, сделала два шага, напрочь увязла в километре альпинистских тросов, спрутом раскинувшихся в коридоре, остановилась и задумчиво проговорила:
- Враг не пройдет… Слышишь, милый, - бабуля серьезно посмотрела на Димку, - ты у нас, часом, не подпольный миллионер?
- В смысле? - опешил Димка.
- Обстановка твоей квартиры стоит бешеных денег.
- П-почему? - выдавил из себя Димка.
- Потому что никому в голову не придет что-нибудь здесь искать - да у тебя дома янтарную комнату спрятать можно - никто даже не почешется.
- Просто мы с Марией, - положил свою пудовую ладонь на плечо Димке Евгений Карлович, - не верим в случайности и совпадения. Каждый человек творит свою жизнь такой, какой хочет ее видеть. Мария отказывается поверить в то, что молодой и полный сил мужчина видит ее именно так.
- Как? - прошептал Димка, неуютно косясь на календарь за 1998 год, закрывающий дырку на обоях и изображающий сногсшибательную, пусть, слегка повыцветшую красотку на фоне морского пейзажа.
- Забудь, - вольно взмахнула рукой бабуля, - забудь, пусть это будет последним, что тебя заботит. Мы что-то говорили про буфет, если ты, конечно, вообще не утратил способности понимать человеческую речь, после Евгюшиных излияний.
- Ага, - неопределенно покивал головой Димка.
- Мария, ты как всегда излишне строга к ближним, - покачал головой Евгений Карлович.
- Думаешь? - задумчиво вскинула бровь бабуля, - а, по-моему, парень полный идиот, - доверительно сообщила она, наклонившись к супругу, но так, чтобы Димка слышал то, что она сказала.
- Пашка, - неуверенно начал тот, - я все слышал.
- Буфет покажи, гад! - взорвалась Катерина, наконец решившаяся вплыть в Димкину квартиру, и проделавшая это с непоколебимым достоинством.
- В глаза бы вас всех никогда не видел, - устало пробормотал Димка и скрылся в комнате. Через секунду там загорелся свет, и великолепие Димкиного бардака торжественно предстало перед нами во всей своей неприкрытой интимности. Я покосилась на Пашку. Дражайший супруг болезненно поморщился и отвернулся. «Насмотрелся, голубчик, - мстительно подумала я, - не скоро потянет у дружка пожить».
Тем временем Евгений Карлович бодро проскакал за Димкой и вдвоем они загрохотали мебелью. Стук стоял такой, что нам показалось, что в порыве безумия они на пару крушат остатки Димкиной обстановки. Пашка некоторое время прислушивался, а потом рванул на помощь другу. Надо сказать, что у Пашки действительно было куда больше опыта общения с моим почтенным семейством.
- Отныне Евгюша получает имя Евгения Неистового, - невозмутимо прокомментировала грохот бабуля, - надеюсь, что порыв вандализма захватил его не целиком. Пошли, девочки, присоединимся к общему веселью, - бабуля коротко подмигнула нам и смело шагнула в комнату.
Веселье там было в разгаре. Пашка с Димкой в молчаливом недоумении смотрели на Евгения Карловича. А он задумчиво, отрешившись от мира, в странном танце кружил у буфета, обстукивал его, открывал и закрывал его ящики, пытливо заглядывал в них, ковырял лак, черпал пыль с его крышки и придирчиво обнюхивал ее - короче, трудился на славу.
Надо отдать должное обстановке Димкиной квартиры - буфет вписался в нее идеально - словно всю жизнь простоял здесь. Проклятый предмет мебели ничуть не похорошел, напротив, Пашка с Димкой умудрились зверски ободрать одну его створку - мало того, что теперь она висела на хлипкой петле, так еще и частично лишилась лака. Буфет это, мягко говоря, не украсило, но, поскольку его уже ничего не могло испортить, то и не изуродовало.