Страница 19 из 77
2. Переделкинский закат (желтеющая закатная нива, в траве лежат трое и любуются небом; то есть, это Евгений Карлович сказал мне, что они любуются небом, мне-то поначалу показалось, что они умерли и их пока никто не нашел, как бы там ни было, картина внушает подлинный ужас);
3. Натюрморт с гранатами (три надрезанных граната на белой скатерти, заляпанной красными пятнами, больше похожей на место массового убийства, и кружка с неприятной бордовой жидкостью);
4. Руслан (вообще-то Руслан - это любимый песик Евгения Карловича, мирно скончавшийся на восемнадцатом году жизни, но я отказываюсь верить, что эта собака Баскервилей и есть наш любимый Русланчик);
5. Лыжники (двое стоят в пасмурном зимнем лесу; сразу видно, что это - кровожадные маньяки, поджидающие свою жертву, тем более что лыжи у обоих надеты задом наперед);
6. Натюрморт с ромашками (простой букет ромашек стоит в простой прозрачной вазе; все было бы хорошо, если бы не траурная скатерть, сразу навевающая мысли о тщете всего сущего, о том, что прахом мы были, в прах и возвратимся);
7. Леночка (признаться, я до дрожи в коленях боюсь эту страшную карлицу, подделывающуюся под маленькую девочку; впечатление усугубляет тот факт, что весь ее передник уделан чем-то красным);
8. Зимнее утро (в картине по большому счету нет ничего криминального, если бы она не навевала такую тоску: жиденькие ветви деревьев, тянущиеся в небо, беспросветная хмарь, синие трупные пятна на льду и околевающие от холода птички с глазами, покрытыми изморозью).
Глава восьмая, в которой Евгений Карлович разводит тайную дипломатию и чуть не сводит с ума Димку (окончание)
Честно говоря, никогда не могла понять, почему мирные козочки, пасторальные закаты и непритязательные тюльпанчики в голубых вазочках в исполнении Евгения Карловича производили на зрителя такой ужас. Вероятно, дело тут заключалось в том, что при здоровой, деревенской направленности, любви к натурализму и широкой, оптимистической натуре, Евгений Карлович некоторое время вращался в кругах богемных авангардистов и даже слыл среди них выдающимся художником. Измученный проклятой богемой, Евгений Карлович был вынужден наступать на горло своей песне, писать всякую сюрреалистическую муть и медленно погружаться в пучину дремучего алкоголизма (как непременного атрибута любой богемы).
Поздние просыпания, похмельные утра и горы пустых бутылок приводили Евгения Карловича в отчаяние. И жизнь его так и не изменилась бы, не познакомься он с одной из бабулиных подруг, которая по-быстрому женила его на себе и вмиг отвадила богему. Именно она (по бабулиному совету) уговорила его бросить профессиональную живопись и ступить на искусствоведческую стезю.
С тех пор жизнь Евгения Карловича круто изменилась. Живопись плавно перешла в разряд хобби, а будущее поманило великими перспективами. Однако богемное прошлое не переставало о себе напоминать - оно оставило на его картинах свой неизгладимый отпечаток. Отныне милые деревенские девушки на полотнах известного искусствоведа смотрелись провозвестниками апокалипсиса, в глазах детей плескалась убийственная тоска, а животные больше походили на экспонаты кунсткамеры.
«Вот пусть Евгений Карлович Димку нарисует, - мрачно думала я, - на фоне буфета. В кругу чад и домочадцев. С букетом. На коне. В историческом колорите - всякие там драпировки, кувшины, кринолины, шпаги и древнегреческие статуи. Чтобы неповадно было».
Уж не знаю, почему в этой истории мне меньше всего нравился именно Димка, однако ненавидела я его всей своей оскорбленной душой. Ничего, так Пашке и надо. Пусть поживет в Димочкиной берлоге - сразу научится любить тихие семейные радости. Иногда мне кажется, что Димкины пассии зверели именно от его бесконечного бардака - носков в кастрюлях, яичной скорлупы, сковородок с застывшим жиром, бесконечных банок, коробок, тряпок, старых газет, битой посуды, свернувшихся обоев и прочей дребедени, обильно пересыпанных альпинистским снаряжением. Можно сказать, что я уже отомщена: оказаться в Димкином гадюшнике аж на трое суток - такое переживет не каждый. Может, это и слишком суровое наказание, однако пусть помнит, что бывает за уход от родной жены.
- Детка, - ткнула меня в бок бабуля, - у меня такое ощущение, что ты меня совсем не слушаешь.
- Что? - я очнулась, блаженно улыбаясь, представляя, как Пашка пытается отыскать в Димкиной ванной полотенце, а находит двухместную палатку, обгоревшую с одного бока. - Бабуль, а как ты думаешь, Пашка уже раскаялся, что ушел к Димке?
- Я думаю, надо еще подумать, - бабуля достала из своей пачки папиросу и принялась задумчиво разминать ее, - стоит ли отдавать бандитам их буфет?
- Не отдавать? - ужаснулась я. - А есть варианты?
- Варианты всегда есть, - примирительно заулыбалась бабуля.
- Знаешь, - я набрала в легкие побольше воздуха, собираясь напомнить своей бабушке, что она, как моя старшая родственница, обязана оберегать и предостерегать меня от всяческих глупостей, а не втягивать меня с завидным постоянством в сумасшедшие истории, но тут раздался звонок в дверь. Я побагровела, подскочила с дивана и понеслась в коридор.
- Моя внучка, - провещала мне вслед бабуля, - необыкновенно страстная натура. Порой ее просто невозможно обуздать.
Глава девятая, в которой мы присутствуем на сеансе оценки антиквариата
Если восторг переполняет вашу душу, хочется петь, плясать и веселиться, изливая свою радость на окружающих, но вас по-прежнему заботит разная ерунда - плохо завернутый кран, неудобный стул или пение соседа снизу - это не настоящее счастье.
Полный и безраздельный восторг - это когда ваш муж сидит на вашей ноге, кормит вас тушенкой с вилки, осыпает вас ласковыми именами, которые и вслух-то произнести неудобно, - все это на глазах у крайне скептически настроенных четырех человек, сдержанно комментирующих происходящее и дающих дельные советы, а вам на все это решительно наплевать. Я находилась именно на этой стадии.
Мы с Пашкой сидели на кухне, туго сплетясь в нерасплетаемый узел, клялись друг другу в вечной любви, преданности и обещали никогда не расставаться. Пашка периодически впадал в самобичевание, объявлял себя стопроцентным ослом, каялся, сжимал меня в объятиях и снова, снова кормил тушенкой. Я жевала (в такой момент Пашка мог скормить мне железный винт) и улыбалась. Бабуля скучала и смотрела в окно, Катерина вдумчиво читала книгу с кулинарными рецептами, Евгений Карлович жарил яичницу, а Димка косился на Катерину, вздыхал, маялся и периодически пытался заговорить со мной и Пашкой.