Право палача

— За голову Грималя назначили вознаграждение.

— Так его не убили ночью?

— Не убили. Так что, сударыня, будьте начеку!

— А что крепость Флют?

— Держится. Но это ненадолго.

Город, который она знала, изменился навсегда. На Сен-Жак разграбили все лавки и трактиры, на дорогой штукатурке стен особняков остались шрамы от пушечных ядер. Военных вокруг было столько, будто всю имперскую армию согнали в Аломьон. Несмотря на то, что порядок был восстановлен, жизнь покинула его.

Пока рычала недовольная чернь, город дышал.

Пока глашатай революции призывал в бой всех, кто веками был унижен, отвержен и растоптан, и его голос гремел над головами, город ещё агонизировал.

А теперь его сердце остановилось и странный рокот после себя оставил невыносимо давящую тишину, в которой раздавался только жидкий и усталый стук молотков. На середине площади сооружали эшафот небывалой ширины, а верёвки рядом с ним лежало столько, что можно было бы казнить небольшую деревню.

Особняк Раймусов не пережил восстания. Внутри он весь выгорел, крыша провалилась. Почернели от дыма пилястры и наличники, дуга слухового окна, так колоритно венчавшая фронтон, растрескалась от жара. Клавдия замерла в ста шагах от дома, взиравшего на неё теперь слепыми глазами, полными вины. Все стёкла он выплакал в палисадник и не мог даже укрыть её от холода. Двухстворчатая входная дверь была сорвана с петель, в холле, бывшем некогда таким гостеприимным и светлым, повсюду чернела копоть.

«А из моего бедного Гермеса и других лошадей, верно, уже сварили похлёбку!» — добила Клавдия саму себя. Графиня развернулась и со всех ног побежала назад, глядя лишь вниз и давясь слезами. Хоть трупы и убрали, повсюду были кровь и лохмотья одежды, пули, ядра, обломки баррикад.

Кто-то окликнул её по имени. «Только не это! Если кто-то из знакомых увидит меня… лучше пускай думают, что я мертва».

— Клавдия! Подожди!

— Оставьте меня! — прорычала она сквозь зубы и свернула в проулок, где и двое бы не разминулись.

Чем глубже она пробиралась, чем дальше уходила от центра, тем больше жизни обнаруживала. Снова пройдя караульных, она вздохнула с облегчением: чумной квартал нашёптывал молитвы, сверкал кошачьими глазами и курил заражённые пожитки.

— Ты вернулась! — удивился Каспар, столкнувшись с ней в прихожей.

В руках он держал бумаги, исписанные убористым канцелярским почерком.

— Да.

— Всё совсем плохо?

Она кивнула.

— Даже хуже, чем было вчера. Выходит, если родителей убили, а собственность изъяли, то у меня нет даже приданого. Даже перины, чтобы лечь! Даже белья, чтобы надеть!

— Не шуми, — строго сказал мортус. — Я лично перину ни разу в глаза не видел и до сих пор жив. Останешься — на всё заработаешь. С высоты падать страшно, а со дна подниматься приятно.

— Там было столько любимого мной! Тебе и не снилось!

— Полегче. Впрочем, понимаю. Ты иди поспи, чую, завтра будет весёлый денёк. Адресов целая кипа. Поди разбери, где правда ждут помощи.

Клавдия попыталась уснуть. Клеманс и Томасин, утомлённые уборкой трупов, легли уже давно. В голову лез то нелепый отвратительный сон про мертвецов, то образ разорённого дома. Одно дело — условно проститься со всем, как она сделала на второй же день, другое — увидеть крах своими глазами. Что, если она придёт к Краммерам за помощью и кровом? Если они не выставят её сразу за дверь под слабое возмущение Тиля, то каждый будет ею помыкать. Через год или два она совсем лишится гордости и станет очередной забитой невесткой, чьё имя будут забывать чаще других.

В дверь лекарни громко постучали.

«Вдруг за мной пришёл отец? — сквозь дремоту вообразила себе графиня. — Забрать меня отсюда и увезти куда-нибудь далеко от всех бед, на самый дальний край империи, к морю. Он поднимет меня и прямо в одеяле отнесёт в экипаж. Потом увидит, во что я превратилась, и не сможет сдержать слёз».

— Здесь нет для вас мест, — со странным напряжением произнёс за стеной мейстер.

— Одну ночь, хозяин! Прямо здесь, на полу. Мы люди простые! — ответил незваный гость.

Его голос был негромким, но Клавдия отчётливо, как со сцены театра, слышала каждое слово.

— Простите, не могу. Я узнал тебя. Но препятствую не поэтому.

Клавдия могла подсмотреть только в щель на полу. Подкравшись и извернувшись как уж, она увидела лишь множество пар ног в сапогах. Одни из них, небывалого размера, имели шпоры, звёздочки которых зависли над полом, подрагивая.

— Разве вы нам совсем не сочувствуете?

— В чём-то да, в чём-то нет. Беседа не для ночи. Но проявите уважение к тем, кто служит здесь. Мы приходим на помощь в других случаях и не откажем, если вас ранят или вы будете больны.

Владелец шпор молча переступил с ноги на ногу.

— Мы ведь могли и не спрашивать.

— Знаю. Нас мало и мы слабее. Но ты не причинишь никому зла. Ты ведь честный гражданин и человек будущего.

— Без нас никакое будущее не наступит. Хорошо о нём рассуждать, имея крышу на эту ночь.

— Рассуждать, будучи молодым и крепким, не при смерти от оспы или чумы, тоже неплохо. Иди своей дорогой, Жан Грималь. И будь здоров.

Внезапно гость рассмеялся тихим грудным хохотом, высокомерным и пугающим.

Клавдия отпрянула от двери, охваченная паникой. Не вставая, на четвереньках бросилась в фармакию и вцепилась в Каспара, читавшего при свече.

— Кас, он пришёл за мной! Он пришёл за мной!

— Кто?

— Жан Грималь! Ему же ничего не стоит здесь всё перевернуть вверх дном, вытащить меня на улицу или прямо здесь убить! Он говорит с мейстером, тот не пускает его на ночь!

— Что за чушь?! Собственной персоной?

Скрипнула дверь, и поздние гости покинули лекарню. Каспар выглянул в окно, покачал головой.

— Похоже, ты права. Ого, он на меня смотрит!