Страница 46 из 71
— Виола, идем, где ключи? — Шон завязывает ботинки, а я все еще копаюсь у выхода. Сегодня наша с ним очередь ехать за продуктами.
— Я не знаю, спроси у Арта, он брал машину в тот раз.
— Арт, где ключи? — приоткрыв дверь, кричит он в кухню.
— У Ника, — отвечает тот.
— Я наверх, забыла свой телефон. — Шон обреченно вздыхает.
— Ключи там заодно глянь, — просит он.
Я вприпрыжку поднимаюсь по лестнице. Попадая в комнату парней, осматриваю помещение, но ни на столе, ни на тумбочке их нет. Видимо, Ник засунул в карман. Я разворачиваюсь и, схватившись за ручку, собираюсь закрыть дверь, как вдруг замечаю лежащую на кровати куртку, из внутреннего кармана которой торчит конверт. Письмо?
Мне так сильно хочется узнать, что в нем, что, кажется, даже кожа начинает зудеть от предвкушения. Я делаю шаг вперед, борясь с собственной совестью.
Знаю, что не должна… И Ник меня убьет… Но он и не узнает.
Осторожно вытаскиваю конверт, и мое сердце замирает, потому что на нем написано мое имя. Получатель — Тайлер Ламм.
Что мое письмо к Тайлеру делает у Ника?
Я приглядываюсь к потертому почтовому штампу: краска уже выгорела, но дату еще возможно рассмотреть. Январь этого года. Одиннадцать месяцев назад.
Дрожащими руками я разворачиваю сложенный вчетверо лист бумаги и начинаю читать…
Письмо номер Восемь. (напомни мне в другой раз, кто вообще придумал их нумеровать)
Дорогой Тай! Все-таки ты раскололся! Я знала, что не может все быть так просто! Где-то же ты должен был его достать, мой адрес. Я до сих пор улыбаюсь, когда вспоминаю, что вы выкрали его из кабинета отца. Ну ладно, пусть не совсем выкрали… вечно я приукрашиваю ситуацию. Пусть это был всего лишь Ник, увидевший конверт на папином столе. Но я рада, что ты меня все-таки нашел. Ты чувствуешь, как я улыбаюсь, Тай?
Хорошо, что с парнями все в порядке. Я скучала по ним. Не по всем, естественно. Больше всего, конечно, по тебе.
Ты опять спрашивал, вернусь ли я… но, честно говоря, я до конца сама не знаю ответа на этот вопрос. То лето повлияло на меня слишком сильно. Когда вспоминаю, меня до сих пор трясёт. Наверное, я слишком долго держала все в себе. Но сейчас я хочу рассказать.
Первое воспоминание об Эдмундской школе у меня связано с тобой, Тай. Помнишь тот день, когда мы встретились на лавке возле твоего приюта? За год до этого моя жизнь превратилась в один сплошной ночной кошмар, который не прекращался ни на минуту, потому что мама заболела. Я отчетливо помню тот самый день. День, когда мой мир рухнул.
В палате было почти темно, мы зашли туда вместе с отцом. Я понимала, что он приехал не просто так. Я знала, что мама уже не поправится. Знала почти с самого начала.
Она лежала с закрытыми глазами, практически не дыша. Можно было подумать, что она спит, и я подошла и взяла ее за руку. Я крепко зажала ее ладонь, повторяя про себя только одну фразу: «Я не смогу тебя отпустить, мам».
— Виола? — услышала я ее шепот. Это был мамин голос, но не такой, каким я его помнила. Он стал слабым и тихим, что слова было почти невозможно разобрать.
— Мам? — сказала я. — Папа приехал, как ты и просила.
— Здравствуй, Фрэнк, — тяжело вздохнула она. Отец подошел ближе, опустив взгляд.
— Прости, Лин, — тихо сказал он и взял ее тонкую ладонь в свою. Не знаю, за что конкретно он извинялся, но в моих воспоминаниях не было картин, где они когда-либо держались за руки.
Мама на мгновение открыла глаза и посмотрела на нас. А потом снова закрыла. И я знала: все разрешится в эти последние часы, вне зависимости от моей боли, моих желаний и возможной истерики.
И я вынесу. Выживу. Выдержу ради нее.
Я склонилась к маме и обняла ее. В последний раз почувствовав, как обнимают тонкие, худые руки, которые раньше были такими мягкими и теплыми. Она ничего больше не говорила, просто прижимала меня к себе.
— Береги ее, ладно? — тихо обратилась она к отцу. Он кивнул, а я продолжала смотреть в окно, где привычный серый дождь царапал стекла. И тогда я поняла, что ненавижу дождь.
Воспоминания прорываются, словно подснежники из-под корки льда.
Возвращается ее лицо, усыпанное такими же, как и у меня, веснушками. Она грустно смотрит на меня с порога. В ее руках медицинские снимки.
Я не могу спасти маму! Я не могу спасти маму!
Во мне поднимается паника, глаза наполняются слезами. Они текут по щекам, и я не в силах их остановить. Даже вытереть не могу, все еще дрожащими руками сжимая письмо, потому что щупальца страха облепляют меня со всех сторон, обездвиживая. В горле рождается низкий стон, переходящий в беззвучный плач, а потом в один долгий бессловесный вопль.
Но я продолжаю читать…
Я не знаю, сколько прошло минут, часов, дней. Все дальнейшие события слились в один общий поток. Людей, документов, соболезнований. Отец мелькал туда-сюда, решая накопившиеся дела: занимаясь похоронами, продавая дом, забирая мои документы из школы. Я думала, буду жить с ним, но отец покачал головой.
— В Эдмундсе учатся только мальчишки, — произнес он, закидывая мои вещи в багажник машины. — Это военная школа, Ви. Я устрою тебя в лучший женский пансионат страны. Лето можешь провести со мной, если захочешь.
Мне было все равно.
— Да, и когда приедем, то лучше, если ты будешь называть меня как все: «сэр».
Я опустила взгляд на подлокотник, принявшись ковырять расходящийся шов на ткани.
— Хорошо, сэр.
Он отклонился на кресло, тяжело вздохнув и потирая подбородок. Я готова была убить ради единой правдивой эмоции на его лице, ради доли искренности в словах, но он промолчал. А потом просто завел машину.
А дальше была дорога. Долгий путь, проходивший в молчании. О чем нам было говорить? Я не жила с ним с пяти лет. Если он и спрашивал что-то, то все его фразы были формальными, и мне не доставалось ничего, кроме вечно нахмуренных бровей.