Страница 7 из 27
Вертолетчики закинули Петьку в поселок Депутатский и там высадили. Из-за нелетной погоды Петька застрял там на неделю и всю эту неделю пил и ночевал в аэропорту, где в первый же вечер познакомился с новым своим дружком – Гуриком.
Гурик уже давно околачивался в поселке и, очевидно, давно уже все пропил, так как был без денег и без работы. Это был маленький, плюгавенький паренек. Ходил он всегда в тельняшке, чтобы выглядеть крутым. У него был рыжий чуб и сплющенный нос, выражение лица явно выдавало в нем человека, склонного к подлости, причем меленькой и такой же жалкой, как он сам.
В первый же вечер, как познакомились, приятели решили покуражиться в аэропорту, с кем-нибудь поцапаться и весело провести время.
Планы приятелей, в общем-то, оправдались, но им не повезло. Они придрались к двум молодым якутам. Но откуда-то появилось еще двое якутов, и Петька с Гуриком бежали из зала ожидания самым неприглядным образом: на крыльцо вывалился клубок сцепившихся тел, внизу которого жалобно верещал Гурик, стараясь на карачках выползти из-под него. Вся воинственность Гурика и Петьки пропала – их нещадно били трое маленьких ростом, но вертких и сухоньких якутов. Наконец приятелям удалось вырваться из этой кучи, и они бегом бросились из аэропорта.
На следующий день Петька с Гуриком в аэропорт уже не ездили. День они провалялись в номере гостиницы, к вечеру немного ожили, особенно когда услышали за стеной шум и веселый смех. Они поняли, что там собралась гуляющая компания. Поэтому Гурик, рассчитывая на похмелье, решил заглянуть туда и сыграть при этом на своем поэтическом даровании, как он иногда выражался, так как обладал неплохой памятью и знал много стихов.
– Пойду, может, выпить дадут, – вполголоса проговорил он.
– Сходи, – согласился Петька. – Может, и мне принесешь…
Гурик слез с кровати и, как был – в грязной тельняшке и босиком, пошел к соседям, надеясь на свой вид типичного бича. К соседям он зашел без стука. Те замолчали, удивленно глядя на него. В комнате сидело трое мужчин и четыре женщины, все в геологической одежде. Они пили чай и весело смеялись, но сразу же замолчали от этого неожиданного визита и с любопытством стали рассматривать гостя.
Гурик решил брать их сходу.
– Сто грамм – и по желанию любое из Блока! – предложил он компании, артистически отставив в сторону босую грязную ногу.
Не меньше его вида удивилась компания его предложению, не зная, как реагировать на этот визит.
– У нас нет ничего. Мы не выпиваем, – попробовали они объясниться с ним.
– А почему смеетесь?! – недоверчиво посмотрел Гурик на компанию.
С неменьшим удивлением встретила компания и его вопрос.
– Как почему? Смеемся – потому что весело. Пьем чай, шутим и смеемся…
– Чай пьете?!
– Можем угостить…
– Не-е, не надо! Может быть, пятьдесят грамм хотя бы… Есенина тоже могу…
– Да нет же у нас! Действительно нет! Не жалко, дали бы, но нет!
– Ладно, хорошо. Блока за так прочту. Интересный вы народ – не пьете, а смеетесь! Уважу!..
Гурик стал в позу, насколько позволяла его внешность, и прочел блоковское «В кабаках, в переулках, в извивах»… Разочарованно махнув рукой, он затопал к себе в комнату.
После его ухода смех в соседней комнате стал еще громче.
«Вот народ! И что веселится? Не пойму!» – уходя подумал Гурик, не догадываясь, что причиной нового взрыва смеха был его визит.
В середине дня он оделся, напялил на голову помятую шляпу, чудом сохранившуюся у него, взял чемодан и вышел из своей комнаты. Он решил уехать, правда, сам пока не знал куда, но решил. Петька же не стал его отговаривать.
Гурик спустился по лестнице на первый этаж гостиницы и, не рассчитав, зашел прямо на кухню, промазав мимо выходной двери. Он удивленно посмотрел на кухонную утварь, плиты и женщин вокруг них.
– Это куда я попал… А где дверь?
– Кухня это! Тебе – левее…
– А-а!
Гурик повернулся и пошел с чемоданом из кухни искать дверь на улицу. Когда он вышел из кухни, все дружно рассмеялись. Гурик был одет по-дорожному и в шляпе, с чемоданом в руке, но босиком. Ботинки у него украли вчера вечером, а купить другие было не на что.
Через два дня их обоих, Гурика и Петьку, отправили в лечебницу в Эге-Хая. Там у Петьки обнаружили запущенную форму туберкулеза и его отправили в диспансер в Якутске.
Через год, как Петьку поместили в диспансер, навестить его к нему приехали его родители, деревенские старички, какими-то слухами узнав, что с ним и где он находится.
Как он жил эти годы, старики могли только догадываться. Но даже догадываясь, что жизнь его была несладкой, они все равно были слишком далеки от того, что ему пришлось пережить и испытать.
– Мама! – прохрипел «старик», лежавший на первой койке у двери. – Неужели ты не узнаешь меня?..
Мать стушевалась, заморгала подслеповатыми глазами, сделала несколько шагов к кровати «старика» и удивленно переспросила, думая, что ослышалась.
– Вы… Вы меня?.. А где наш Петя?..
Она не заплакала, не запричитала, как любила изливать свои чувства в минуты горя. Она села на стул рядом с кроватью, который ей подставил сосед по палате Афанасий Матвеевич, удивленно и недоверчиво стала смотреть на окружающих, на врача и на этого «старика», который почему-то называет ее мама. И даже на мужа, Харитона, смотрела с подозрением… «Здесь что-то не так. И меня, наверное, обманывают», – было написано на ее лице… Она смекнула своим крестьянским умом, что ее хотят обмануть… Зачем, почему ее хотят обмануть, над этим она не задумывалась, полагая, по крестьянской привычке, что всегда кто-нибудь кого-то хочет обмануть… Вот и сейчас ее хотят обмануть и показывают ей вместо ее сына вот этого сморщенного старичка, со страдальческим, затравленным выражением лица… Потом, когда все убедятся, что ее обмануть не удалось, ей покажут ее сына, ее Петеньку. А сейчас она должна показать им, что они ее не обманули и не обманут… «Но почему Харитон-то с ними заодно хочет меня обмануть?» – изредка, как искра, проскакивала мысль и тут же гасла в старческом мозгу, не способном уже долго удерживать что-либо.
Она так и просидела все время свидания с сыном, поджав губы, как будто была обижена, вежливо и сухо отвечала на его вопросы.
В конце недели, в пятницу, после работы Марина приехала к Петьке в диспансер. Ее муж Богдан и Петька работали в прошлом на одной и той же буровой на севере Якутии, дружили. И эту дружбу они сохранили и после того, когда разъехались: Петька угодил в лечебницу в Эге-Хая, а Богдан, отработав на Севере, переехал в Якутск.
В палате кроме Петьки лежал еще один больной – старичок, Афанасий Матвеевич, бодрый и шустрый. В больнице, судя по всему, он долеживал последние дни, готовился выписаться и уехать к себе домой, где его ждала, как он говорил: «Моя старуха»…
Афанасий Матвеевич поздоровался с Мариной.
– Здравствуй, Маринушка! Как она, жизнь-то, там, на волюшке?! Чай, народец все копошится, бегает?
– Да, все по-старому, по-старому, Матвеич! Жизнь-то, она не шибко идет! Это только года наши куда-то спешат!..
– Да-а! – неопределенно протянул Афанасий Матвеевич. – Вот и моя Ивановна тоже так говорит… Ну, ладно, я пойду, погуляю в садике, вы поговорите тут без меня, – заторопился он.
Афанасий Матвеевич накинул серый больничный халат, сунул ноги в тапочки и зашлепал к выходу из палаты. У двери он остановился, наклонил голову, точно что-то вспомнил, обернулся назад.
– Марина! – обратился он к ней. – Выйди на минутку, дело у меня к тебе есть…
Марина кинула взгляд на Матвеевича, встретилась с его озабоченными глазами.
– Я сейчас, Петя! – сказала она и почему-то заторопилась вслед за стариком, который вышел из палаты.
– Вот что я тебе скажу! – начал старик. – Плох он, совсем плох! Последние дни доживает! Поверь мне! Я-то уж смертушку повидал в жизни…
– А что делать, Матвеич?! – чуть не заплакала Марииа. – Я же тоже вижу: ни ходить, ни дышать не может!..