Страница 15 из 21
Перехватив мой пристальный и довольно откровенный взгляд, она почему-то смутилась, опустила голову, от чего румянец разгорелся еще ярче и переполз и на шею, а розовые уши запылали огнем, как факелы.
Я отвел взгляд, непристойно так разглядывать замужнюю женщину. Она из тех женщин, в присутствии которых чувствуешь себя мужчиной, в домах таких женщин всегда чистота и порядок, они умеют окружить самца заботой и лаской...
— Может быть, — сказала она нерешительно, как-то по-своему истолковав мое молчание, — зайдете?.. У меня почти готов обед, есть хорошее вино. С моей стороны это хоть и не совсем... правильно, но вы были так добры ко мне! Вчера и сегодня...
Я кивнул:
— С удовольствием. Я в самом деле не прочь перекусить. Вроде бы позавтракал, но здесь такой воздух с моря, что уже снова готов ублажать желудок.
Она придержала калитку, я пригнулся и втиснулся во двор. За спиной звонко щелкнуло, впереди уложенная неровными булыжниками дорожка к дому, по обе стороны кусты роз, что превратились снова в терновник, из которого их когда-то вывели, а за кустами огромный сад из яблонь, груш, абрикосов, слив, дальше вообще сплошная стена деревьев, спелые плоды блестят на солнце округлыми боками.
Я снова взял корзину и пошел за женщиной, успев прощупать ее в тепловом и запаховом, но женщина как женщина, в расцвете лет, гормональное развитие на высоте, пахнет свежестью, тепловой фон равномерно распределен по всему телу, разве что в верхней части туловища багровости больше, но это говорит всего лишь о том, где больше крови, а ни о какой-то ведмячести.
— За этим садом сразу море, — сказала она, не оборачиваясь. — Но там пустой и каменистый берег.
— Всё равно схожу посмотреть, — ответил я. — Я так долго к нему шел!
Она чуть покосилась на меня через плечо. Глаза удивленные, спросила с недоумением:
— К морю?
— Да.
— Да что в нем хорошего?
— Кому как, — ответил я. — Есть же влюбленные в море?
Она зябко передернула плечами:
— Не знаю. Я так его ненавижу.
— Почему?
— У меня отец и мать утонули в бурю.
— Сочувствую.
Она снова оглянулась, смягчила тон:
— Весь наш город превратился в... сплошное развлечение. Люди перестали работать, только развлекаются. Потому и дивлюсь, чтоб одинокому молодому сеньору да не найти себе развлечений в самом городе?
Я хотел было уточнить, что разве нет других развлечений, поинтереснее, но подумал, что лукавлю. Во все времена главными остаются базовые радости: выпить и потрахаться, потрахаться и выпить. И не так уж важно, трахаешься в пещере или на компьютерном столе.
— Вообще-то верно, — согласился я. — Но с этим успеется.
— Да и море не убежит...
Дорожка подвела к крыльцу дома, там с одной стороны кусты роз вообще потонули под мощными зарослями чертополоха, с другой стороны — рассохшаяся бочка под водостоком с крыши, обручи проржавели и свалились, вода выбежала в щели. Женщина посмотрела на меня виновато, почти умоляюще.
— Руки не доходят...
— Да-да, — согласился я, — сад просто неимоверный... Так и кажется, что тянется до края света.
Она поднялась на крыльцо. Я гадал, что же случилось, что одна в таком огромном хозяйстве. Не говоря уже о саде, сам дом содержать — это не меньше трех слуг надо, да и тем не придется сидеть сложа руки.
В доме, на удивление, чисто, в первой же комнате светло, большой стол с тщательно выскобленной поверхностью, чистые шторы на окнах.
Она слабо улыбнулась:
— Я сейчас соберу на стол.
— Да, если не слишком побеспокою...
Наверху на лестнице послышались звонкие детские голоса. Я поднял голову. По ступенькам сбегают двое мальчишек, такие же черноволосые и со сросшимися густыми бровями, фамильная черта. Увидев незнакомца рядом с мамой, замерли, глядя на меня испуганными черными, как спелая смородина, глазами.
— Мои старшенькие, — сказала женщина тепло, — Ганс и Фриц. А меня, кстати, зовут Амелия...
— Рад слышать, госпожа Амелия. Старшенькие, это значит, что есть еще?
— Есть, — ответила она почему-то грустно. — Аделька и Слул. Они еще совсем маленькие. Гансу и Фрицу одиннадцать и десять, а тем пять и три.
— Счастливая у вас семья, — сказал я дежурную фразу, улыбнулся детям, повернулся...
...и язык прилип к гортани. На дальней стене в простой раме портрет мужчины средних лет. Рисовал явно не придворный художник, а кто-то из начинающих гениев: смело, остро, без мелких деталей и вытютюливания, потому портрет выглядит почти живым, хотя это всего лишь набросок с хорошо прорисованным лицом, а плечи и грудь лишь намечены небрежными штрихами.
Холодок продолжал растекаться по моему телу. Этого человека я уже встречал, да не просто видел... Да, это крупное лицо с холодными и жестокими глазами, тогда, помню, на меня пахнуло могильным холодом... И сейчас — как будто я на миг потерял одежду, стоя на холоде.
Госпожа Амелия проследила за моим взглядом. На лицо ее легла печаль.
— Это мой муж.
— Гм... — пробормотал я, не зная, что сказать, — прекрасный портрет... Очень талантливо передано. Уверен, что и сходство тоже...
Она кивнула:
— Да. Все говорят, что как вылитый.
— Художник живет в городе?
— Нет, уехал в столицу. Пригласили ко двору. Кто-то из знатных увидел его работы.
— Понятно, столица всегда забирает самых талантливых. А муж... дома?
Я отводил взгляд, спрашивать такое очень уж не по себе, знаю же, где я его оставил, утыканного стрелами, а женщина, словно ощутив недосказанное, посмотрела тревожно и вопрошающе.
— Нет... он уехал пять месяцев назад.
— И...
— Не вернулся, — договорила она с трудом. — До сих пор не вернулся.
— Да, — ответил я, — да... — Она спросила быстро:
— Что «да»?
Я сказал неуклюже:
— Времена неспокойные. Мало кому удается уложиться в те сроки, какие наметил. Что-то да задерживает...
Она сказала тоскующее:
— На этот раз он задержался... слишком.
Глава 9
На стол опустилась миска с высокими краями, пахнет вкусно, я зачерпнул деревянной ложкой, горячий суп приятно обжег рот и прокатился в глотку. Желудок наконец затих и занялся своим делом. Я хлебал суп, прикусывал свежим хлебом, на столе появилось и мясо, а когда мясо, это еще не крайняя бедность, хотя и богатством здесь не пахнет. Скорее разрушением, как в умирающей дворянской усадьбе.