Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 5 из 13

У нее была пересадка в Риге, откуда она летела дальше, в Скандинавию, и еще дальше. Дальше, дальше, дальше… Так, кажется, называлась одна книга. Или фильм. Нет, все-таки книга. Антон ее не читал, но сейчас вспомнил, как выглядел корешок. Она стояла много лет напротив его кровати. Почему-то в его комнате была книжная полка родителей, и он засыпал, произнося про себя названия романов, которых не читал. Македонов прилетел тогда в Ригу на три часа позже и не застал ее, поэтому, несколькими часами ранее, предчувствуя скорую невстречу, так метался по питерскому аэропорту, проклиная молнии, авиакомпанию и звезды. Особенно звезды, потому что в конечном итоге это ведь они управляют всеми этими взлетами и посадками в прямом и переносном смысле, даже когда человек взлетел, не поднимаясь по трапу, вообще не прибегая к помощи летательных аппаратов, а просто от ощущения небывалой удачи, или славы, или любви – ответной или безответной – в ответе за это звезды; они подлинные диспетчеры, они дают добро на взлет и следят за тем, чтобы мы не столкнулись в воздухе, ведь небывалая удача случается с людьми не так и редко, а любовь, в особенности безответная, и того чаще.

Звезды услышали Македонова, потому что претензии его были обоснованы, а состояние плачевно, поэтому вечность вмешалась незамедлительно, как в случае со срочной хирургической операцией, и, сев в обратный самолет, летящий – теперь уже точно по расписанию – рейсом «Рига – Санкт-Петербург», Антон Македонов оказался на месте 11 С, а на месте 11 D, то есть у окна, сидела девушка в больших зеленых наушниках.

Уже стемнело, когда они взлетали, но в небе краски еще сохранились, самолет наклонился на левое крыло, и в иллюминатор стало видно темную гладь воды и грязно-коричневую полосу заката, смешанную из умерших лучей уже зашедшего солнца и нескольких рваных клоков туч.

«Как будто разводы йода на чьей-то коже», – сказала девушка вслух, довольно громко, как это делают люди в наушниках, не слышащие своего голоса. Наверное, она сказала это самой себе, это были мысли вслух, не более того, но прозвучало все так, как будто она обращается к Македонову, и он вздрогнул, потому что его одиночество прокололи иголкой, и оно лопнуло в его голове с громким хлопком. «Небо поранилось воон там, над самой водой, и выступила кровь, и тогда на рану плеснули йодом, не думая о том, как это больно. Цвет йода – это цвет боли, – добавила девушка в наушниках через несколько секунд. – И тоски. И бренности, потому что это ещё и цвет ржавчины».

Тогда он спросил ее, не рисует ли она.

Она не расслышала, все еще уверенная, что разговаривает сама с собой.

Македонов протянул руку и осторожно коснулся ее плеча.

Она и вправду рисовала. Иллюстрации к детским книгам. Ну и подрабатывала художником на пару дизайнерских фирмочек.

– Я люблю, когда все в жизни к чему-то приложено, – сказала она. – Бесполезное через какое-то время утрачивает красоту, даже если она в нем была. Нет жизни, нет красоты. Базаров мне всегда нравился гораздо больше Аркадия. А эта Катя, в которую влюбляется в итоге Аркадий, ведь лучше сразу умереть, чем быть Катей.

И Македонов зачем-то выложил ей все-все-все. Про грозу в аэропорту, про ощущение нарастающей катастрофы, которой невозможно противостоять, про людей, от которых пахло скомканной безысходностью, про то, как он бежал по коридорам рижского аэропорта, хотя мог уже не бежать, ведь нельзя бежать быстрее, чем летит самолет, и про одиночество, которое только что лопнуло где-то внутри, когда он сел рядом с ней.

Она внимательно слушала, потом протянула ему один наушник.

Это был «Сплин». Вопреки своему названию, он поднимал настроение.

У девушки, помимо наушников, была ямочка на подбородке, и левое ухо чуть оттопыривалось в сторону. Ее звали Варя Стоганова.

6

Антон поднял взгляд от компьютера, услышав легкие шаги на лестнице и почти сразу – такой же почти невесомый скрежет ключа в замочной скважине. Его всегда удивляла эта ее легкость, на которую не влияли ни усталость, ни сложности на работе. Выпуская ее руку из своей, он каждый раз отпускал воздушный шарик и каждый раз боялся, что уже не успеет снова схватить за нитку.

Варя вошла в тесную прихожую и, присев на корточки, стала расшнуровывать ботинки.

– Надо официально обратиться к авторам в других странах, чтобы они делали пометки в тексте для русских переводчиков, – вздохнул он.

Варя бросила кофту на спинку стула, откуда та с кошачьей грацией немедленно соскользнула на пол, но Варя и не думала ее поднимать. Она не шла наперекор предметам, и если бы не Македонов, вещи в их квартире вообще делали бы, что хотели. Цепочка с кулончиком постоянно ошивались на кухне, пару раз Македонов даже доставал их из чашек и стаканов. Варины иллюстрации к детским книжкам отклеивались от стен, куда она крепила их специальным пластилином, чтобы не повредить обои, и осенними листьями шуршали под ногами. Ботинки могли с легкостью оказаться на подушке, и только зеленые наушники почти всегда были у Вари на голове. «Так в хаосе зарождается космос», – думал Македонов, с улыбкой глядя на Варю. Единственное, чего он не понимал: как в этой девушке уживаются дикая разбросанность и энергичная вера в то, что все в жизни, даже искусство, должно иметь конкретную точку приложения. «Наверное, есть такие двухэтажные люди, и Варя – одна из них, – думал Антон. – У них на одном этаже происходит одно, а на другом – другое». Одноэтажному Македонову это казалось очень практичным, и он Варе немного завидовал.



– Что на этот раз? – она остановилась у него за спиной, но не обняла как обычно, а только смотрела в текст через его плечо.

Что-то неуловимо изменилось за последний год, Македонов не смог бы сказать, в какой именно день или из-за чего это произошло, но их отношения перестали быть прежними. Изменился сам взгляд, которым Варя на него смотрела. Он как-то вдруг опустел, как глубокий колодец, из которого вычерпали воду, изумрудного цвета воду, в тон которой когда-то были куплены наушники.

– Да ну, бред полный, – пожаловался Македонов. – Рассказ про любовь, только я не понимаю, кто тут мужчина, а кто женщина, – сказал он. – Неужели так трудно поставить по одному-единственному разу в скобках, какого пола персонаж. Там, где они впервые появляются в тексте. Дальше читатель уже сам разберется. В туалетах же пишут буковки М/Ж и даже картинки рисуют для неграмотных, а там риск ошибиться, кстати, меньше, чем здесь.

– Так оставь, как у автора. Как у него в тексте? – спросила Варя.

– «Я» и «ты» у него, у этого болвана. Точнее, у этой.

– Так и оставь, пусть и по-русски будет непонятно. Так даже лучше, интереснее читать, дополнительная интрига.

Непонятно было, пошутила Варя или нет.

Она пошла в ванную, и оттуда через открытую дверь донеслось:

– Может, это вообще двое мужчин или две женщины. Тут у тебя просто кубик Рубика, а не рассказ. Крути как хочешь, в свое удовольствие.

– Я не могу оставить «я» и «ты», – сказал Антон. – То есть могу, конечно, но это не поможет.

Это было сказано таким замогильным тоном, как будто он стрелялся на дуэли и теперь рассматривает дырку в животе размером с грецкий орех.

– Что? – послышалось из ванной.

– Не поможет, – повторил Македонов, – тут прошедшее время, в окончаниях русских глаголов оно требует четкого понимания рода. А значит, и половой принадлежности, – добавил он.

– Не умничай, – сказала Варя, выйдя из ванной с капельками воды в волосах и в непременных наушниках. – Напиши все в настоящем.

– Как это?

– Так. Какая разница. Понятно же, что все это уже было. Не на коленке же автор записывает историю прямо по ходу. Неплохой, кстати, способ приблизить читателя к событиям. Вроде зума в фотике. По-моему, это удачная идея. Говорю тебе как читатель.