Первый закон

Но в сравнении с самим наставником Калином его кабинет выглядел маленьким и тусклым. Огромный румяный мужчина далеко за пятьдесят — он с избытком возмещал свои редеющие волосы внушительными седыми бакенбардами. Даже в Инквизиции его считали устрашающей личностью, но Глокта давно ничего не боялся, и они оба это знали.

Перед столом стоял большой вычурный стул, но наставник вышагивал вперёд-назад, кричал и размахивал руками. Глокта сидел на чём-то несомненно дорогом, но очевидно спроектированном так, чтобы доставить сидящему максимум неудобств. Впрочем, это не сильно меня волнует. Неудобство — это как раз то, что мне всегда достаётся.

Наставник разглагольствовал, а Глокта развлекался, представляя голову Калина над очагом вместо того свирепого зверя. Этот огромный болван очень похож на свой камин. Выглядит впечатляюще, но за внешним видом почти ничего нет. Интересно, как бы он повел себя на допросе? Я бы начал с этих нелепых бакенбард. Но лицо Глокты представляло собой маску внимания и почтения.

— Глокта, на этот раз ты превзошёл самого себя, безумный калека! Торговцы шёлком сдерут с тебя кожу живьём, когда узнают об этом!

— С меня уже сдирали кожу, это щекотно. — Проклятье, заткнись и улыбайся. Где этот тупой свистун Секутор? Вот с кого я сдеру кожу, когда отсюда выберусь.

— О, да, отлично, просто прекрасно, Глокта, глянь, как я тут хохочу! Уклонение от королевских налогов? — Наставник злобно смотрел сверху вниз, топорща бакенбарды. — От королевских налогов? — закричал он, брызгая слюной на Глокту. — Да они все этим занимаются! Торговцы шёлком, торговцы пряностями, все! Каждый треклятый болван с лодкой!

— Но наставник, здесь всё было так явно. Это просто оскорбление для нас. Я решил, что мы должны…

— Ты решил? — Лицо Калина покраснело и задёргалось от гнева. — Тебе было ясно сказано, держаться подальше от торговцев шёлком, от торговцев пряностями и от всех крупных гильдий! — Он ещё быстрее зашагал вперёд-назад. Так ты свой ковёр истопчешь. Придётся твоим большим гильдиям покупать тебе новый.

— Решил, да? Его надо вернуть! Мы должны освободить его, а тебе придётся решить, как будешь приносить свои глубочайшие извинения! Это просто чёртов позор! Из-за тебя я выгляжу нелепо! Где он сейчас?

— Я оставил его в компании практика Инея.

— С этим мычащим животным? — Наставник рвал на себе волосы от отчаяния. — Ну, вот и всё, не так ли? Он уже изувечен! Мы не сможем послать его обратно в таком состоянии! Тебе конец, Глокта! Конец! Я иду прямо к архилектору! Прямо к архилектору!

Громадная дверь открылась от пинка, и важно вошёл Секутор с деревянным ларцом в руках. И он чуть не опоздал. Наставник уставился на него, потеряв дар речи, в гневе раскрыл рот, а Секутор уронил на стол ларец, который от удара глухо звякнул.

— Какого чёрта это значит… — Секутор открыл крышку, и Калин увидел деньги. Все эти прекрасные денежки. Он замолк на середине тирады, рот застыл, формируя следующий звук. Наставник выглядел удивлённым, потом озадаченным, потом осторожным. Он поджал губы и медленно сел.

— Спасибо, практик Секутор, — сказал Глокта. — Можешь идти. — Пока Секутор выходил, наставник задумчиво подёргивал свои бакенбарды, и его лицо постепенно возвращалось к своему естественному розовому оттенку. — Конфисковано у Реуса. Теперь, конечно, это собственность короны. Я подумал, что должен отдать их вам, как своему непосредственному наставнику, чтобы вы могли передать их в казначейство. Или купишь себе стол побольше, пиявка.

Глокта подался вперёд, положив руки на колени.

— Вы могли бы сказать, например, что Реус зашёл слишком далеко. Что уже пошли вопросы, и что пришла пора подать пример. В конце концов, нельзя допустить, чтобы казалось, будто мы ничего не делаем. А это заставит большие гильдии нервничать, они не будут наглеть. — Это заставит их нервничать, и ты сможешь выжать из них побольше. — Или вы всегда можете сказать им, что я безумный калека, и обвинить во всём меня.

Глокта видел, что наставнику это начинало нравиться. Он пытался этого не выказывать, но его бакенбарды задрожали при виде всех этих денег.

— Ладно, Глокта, ладно. Очень хорошо. — Он протянул руку и аккуратно закрыл крышку ларца. — Но если ты когда-нибудь соберёшься сделать что-нибудь подобное… скажи сначала мне, хорошо? Я не люблю сюрпризы.

Глокта с трудом поднялся на ноги и захромал к двери.

— О, и ещё одно! — Глокта сухо повернулся. Калин сурово смотрел на него из-под больших причудливых бровей. — Когда я пойду к торговцам шёлком, мне понадобится признание Реуса. — Глокта широко улыбнулся, демонстрируя зияющую прореху в передних зубах.

— С этим проблем не будет, наставник.

Калин не ошибся. В таком состоянии Реуса возвращать было нельзя. Его губы были разбиты и окровавлены, бока покрылись темнеющими синяками, голова свисала набок, а лицо распухло почти до неузнаваемости. Словом, он выглядит как человек, готовый сознаться.

— Вряд ли, Реус, тебе понравились последние полчаса. Думаю, они тебе совсем не понравились. Быть может, это были худшие полчаса в твоей жизни, право, не знаю. Впрочем, я размышляю о том, что́ мы тебе приготовили. И, печально, но факт… это были лучшие полчаса. Просто светский раут. — Глокта наклонился вперёд, его лицо замерло в нескольких дюймах от кровавого месива носа Реуса. — По сравнению со мной практик Иней — маленькая девочка, — прошептал он. — Котёнок. Когда я займусь тобой, Реус, ты будешь с ностальгией вспоминать это время. Ты будешь умолять меня дать тебе полчаса с практиком. Понимаешь?

Реус молчал, только воздух свистел в его сломанном носу.

— Покажи ему инструменты, — прошептал Глокта.

Иней шагнул вперёд и театральным жестом открыл полированный ящик. Это было произведение искусства. Крышка открылась, и многочисленные лотки внутри приподнялись, разложившись веером и демонстрируя инструменты Глокты во всём их отвратительном великолепии. Там были клинки всех размеров и форм; иголки — прямые и кривые; склянки с маслом и с кислотой; гвозди и тиски; хомуты и клещи; пилы, молотки и зубила. Металл, дерево и стекло блестели в ярком свете ламп. Всё отполировано до зеркального блеска и заточено до смертоносной остроты. Левый глаз Реуса полностью закрывала большая фиолетовая опухоль, но правый метался, осматривая инструменты: испуганно, зачарованно. Назначение одних было ужасающе очевидным, назначение других — ужасающе неясным. Интересно, которые пугают его больше?

— Кажется, мы говорили о твоём зубе, — пробормотал Глокта. Глаз Реуса дёрнулся, чтобы взглянуть на него. — Или ты хочешь сознаться? — Он мой, сейчас сознается. Сознавайся, сознавайся, сознавайся…

Раздался резкий стук в дверь. Проклятье, опять! Иней со скрипом раскрыл её, донёсся краткий шёпот. Реус облизал жирную губу. Дверь закрылась, альбинос наклонился, чтобы прошептать Глокте на ухо:

— Эфо арфиекфор. — Глокта замер. — Денег оказалось недостаточно. Пока я шаркал от кабинета Калина, старый негодяй докладывал обо мне архилектору. Значит, мне конец? От этой мысли он почувствовал виноватое возбуждение. Что ж, сначала займусь этим жирным боровом.

— Скажи Секутору, что я иду. — Глокта повернулся назад, чтобы поговорить с узником, но Иней положил огромную белую руку ему на плечо.

— О. Арфиекфор, — Иней указал на дверь, — он фдесь. Шейчаф.

Здесь? Глокта почувствовал, что его веко дёргается. Зачем? Он поднялся, опираясь на край стола. Найдут ли завтра меня, плавающим в канале? Мёртвым и раздутым, совершенно… до неузнаваемости? От этой мысли он почувствовал только трепет спокойного облегчения. Больше никаких лестниц.