Страница 3 из 4
Нас с Ф. Казанкиным прикрепили к ленинградским ведущим инженерам, которые проводили испытания двигателей 15Д13 и двигательных установок 8Д419 на четвёртом и первом стендах испытательной станции комплекса 101. Я стал работать в паре с Николаем Лычёвым и Сергеем Волковым (они обычно сменяли друг друга) на первом стенде, а Ф. Казанкин чаще работал с Виктором Цырульниковым или другим ведущим, который приезжал ему на смену. Такую же подготовку проходил ещё один салдинский инженер Вячеслав Никифоров, который работал с другими ведущими. За нашей подготовкой внимательно следил заместитель главного конструктора Г. И. Мирзабекян, а при его отсутствии, официальный представитель завода имени В. Я. Климова, который практически постоянно находился в Салде вместе со своей семьёй В. И. Савченко. Такое внимание к качеству выполняемой нами работы было связано с тем, чтоб через некоторое время доверить нам полностью подготовку и проведение испытаний ленинградских двигателей. У ленинградского КБ вскоре появилась ещё одна экспериментальная база (под Москвой) и ведущих на две базы стало не хватать. Прошло немало времени, пока Г. И. Мирзабекян стал нам доверять полностью и называть нас «ведущими», не по должности, а по существу. Цикл работ которые обычно проводились под руководством ведущего инженера включал в себя: расконсервацию двигателя после транспортировки и его проверки с доработкой (при необходимости) на участке сборки, монтаж двигателя на стенд, обвязка средствами измерений в соответствии с конкретной программой испытаний, проверки герметичности стендовых и манометрических систем, дренирование стендовых магистралей, отбор и химический контроль компонентов топлива, выдача мотористам в отсеках горючего и окислителя заданий на поддержание необходимого уровня давлений (с учётом фактического перепада давлений на стендовых магистралях), проведение огневого испытания и принятие решения на душирование стенда водой или продувки азотом во время испытания и сразу после, внешний осмотр состояния двигателя после испытания, с последующем демонтажом и отправкой на нейтрализацию, дополнительные уточнения в программе обработки материалов испытаний после визуального наблюдению за ходом испытаний. Результаты обработки испытаний заносились в специальный журнал по каждому двигателю, в котором ведущий описывал все особенности подготовки и проведения испытаний и давал экспресс-анализ результатов испытаний. Такой отчёт по испытанию двигателя согласовывался с военным представителем и утверждался заместителем Главного конструктора. Все первичные материалы и отчёт по испытанию отправлялись вместе с двигателем обычно через неделю в Ленинград. Там документы детально анализировались, а двигатель проходил дефектацию. У ведущего находилось постоянно по два-три двигателя на разных стадиях готовности.
Фактически работы по испытаниям и обработке материалов испытаний шли круглосуточно, т. е. в три смены. Полуторасменный режим у ведущего, как и всех командированных ленинградцев, было делом обычным, часто без выходных дней. При экстренных обстоятельствах приходилось задерживаться на работе и дольше. При трёхсменной работе моей жены Архиповой Татьяны в группе расшифровки параметров на работе мы виделись больше, чем получалось встречаться дома. Да и эти встречи иногда носили своеобразный характер. Даже сейчас она вспоминает случай, когда мы оказались дома и она задала типичный для молодожёнов вопрос: «А ты меня любишь?». От засыпающего мужа она услышала: «Да, да, конечно. Тебя и датчик ДД-2Р». Расположение этого датчика на камере сгорания блока тяги, было причиной возникновения ВЧ колебаний в двигателе и в то время занимало все мои мысли, даже в полусне. Но при всех трудностях (общежитие, вопрос о предоставлении мне квартиры постоянно откладывался: «Зачем ему давать, всё равно уедет в Ленинград, к жене…»), нервно – напряжённая и малооплачиваемая работа и т. п., я бы эти годы ни за что не променял на более спокойную и благоустроенную жизнь. Это была настоящая инженерная «аспирантура», в которой ленинградские инженеры высшей квалификации из нас готовили свою смену. Конструкторы, анализаторы результатов испытаний, такие как В. Декстер, учили нас не только анализировать показания средств измерения, но и проводить теоретические расчёты параметров двигателя, с учётом имеющихся в конструкторской документации (КД) расчётных характеристик. Для меня самым высшим примером инженера был ведущий конструктор ленинградского КБ П. Д. Гавра. Мне казалось, что он просто на логарифмической линейке мог рассчитать и спрогнозировать все основные параметры испытуемого двигателя по результату фактического измерения какого – то параметра.
Однако, как-то раз, уже практически после основной отработки двигателя, произошёл отказ одного из двигателей во время огневых испытаний. Этот случай заставил меня долго размышлять о том, чем же руководствовался ведущий конструктор, когда стал настаивать на стендовой причине отказа, хотя, при его опыте. не видеть абсурдность этого утверждения было удивительно. Директор нашего филиала М. Г. Миронов, отправляя меня, вместе с материалами и отказавшим двигателем на самолёте в Ленинград, напутствовал меня словами, чтоб я там окончательно разобрался в том, была ли стендовая причина в отказе двигателя. Вылетали мы из Верхней Салды на самолёте ЛИ – 2 грузового варианта. Летели через знакомый мне аэропорт Уктус, под Свердловском, затем садились в Мячиково (под Москвой) и, уже вечером, совершили посадку в Пулково. Из аэропорта я уехал домой к тёще на Лесной проспект, а с утра следующего дня пришёл на завод «Красный Октябрь». Там уже собралась вся комиссия по этому отказу, среди которых был представитель нашего главка министерства общего машиностроения (МОМ), в состав которого филиал НИИТП недавно был переведён. КБ – разработчик, в лице ведущего конструктора П. Д. Гавра, настаивал на стендовой причине отказа по причине прохождения газового пузыря по линии горючего и, как следствие, прогар газогенератора. Я доказывал обратное. т. е. отсутствие газовых включений в магистрали горючего, основываясь на характере показаний датчика давления на входе в двигатель по линии горючего (датчик отслеживал наличие характерных пульсаций, так называемую «лопаточную частоту», которые пропадают при наличии газовых включений, с чем мы сталкивались неоднократно на огневых испытаниях). Кроме того, отсутствовало характерное при прохождении газового пузыря по линии горючего одновременное повышение давления после насоса окислителя из-за перераспределения мощностей насосов. Пётр Дмитриевич использовал всю свою эрудицию, чтобы убедить членов комиссии, кроме меня, в том, что причина отказа двигателя стендовая и связана с некачественным дренированием стендовых магистралей перед испытанием. В перерыве я позвонил в Салду директору, и Михаил Григорьевич мне сказал: «Я тебя отправил как инженера и специалиста по испытаниям. Если ты уверен в том, что стендовой причины не было, то так и пиши. А представителя из МОМа, который тебя уговаривает согласиться со стендовой причиной, ты не слушай. Он же ничего не понимает. Он настаивает на том, что ему сказали в министерстве. Ты поступай как инженер, а политические выкрутасы – это дело работников министерств». Когда я на заключении формулировал своё особое мнение, меня Пётр Дмитриевич упрекнул меня тем, что нигде в технической литературе не отмечено, что при наличии газовых включений, датчик перестаёт фиксировать пульсации от работы насоса. Воротившись в Салду, я всё-таки зарегистрировал этот датчик, как датчик сплошности потока и получил на него авторское свидетельство на изобретение. Этот принцип позволил спустя какое-то время найти причину появления газовых включений на стенде в Зеленогорске и даже рассчитать точное место нахождения источника газа. Причину настойчивого утверждения ведущего конструктора двигателя 8Д419 про стендовую причину отказа я узнал позже, когда началась замена газогенераторов на двигателях – просто он оттягивал время до того момента, когда уже найденное решение по газогенератору будет подтверждено. То есть сработал принцип: «говорить правду, только правду, но не всю правду».