Страница 7 из 17
Я потряс дерево. Оно лишь слегка вздрогнуло, и яблоки остались на ветках.
– Да бог с ними, пойдём собираться.
– Ну конечно, – сказала Нина. – Если тебя все варианты нашей предстоящей жизни устраивают, то меня – нет.
– Большой выбор, большая проблема, – пробурчал я. – Брось…
Она закусила губу и пошла в подсобку за лестницей. В такие моменты её было не остановить.
– Давай тогда я.
– Нет уж, Сараев, держи лестницу. – Полезла наверх, ловко цепляясь за гниловатые поперечины.
Я залюбовался её стройными ногами в драных джинсах и упустил момент, когда лестница пошатнулась в моих руках и Нина, вскрикнув, цепляясь за ветки, повалилась вниз с трёхметровой высоты. Что-то хрустнуло, и она выругалась:
– Твою мать!
Своим падением она заслонила от себя коричневый звук сорвавшегося тут же яблока, в котором я расслышал перелом Нининой ноги.
***
Нога срослась довольно быстро.
А потом грянула майданная заваруха – мы переглянулись, сглотнули каждый свой ком. А в январе Нина забеременела.
– Вот теперь можно и в ЗАГС, – сказал я обалдело после того, как она принесла благую весть.
– Разве было именно так?.. Ну, в предлагаемых обстоятельствах? – спросила спокойно она, не обращая внимания на меня и на своё особое теперь положение. Будто не таскала меня и себя несколько лет по врачам, с сухими глазами кусая губы после очередного холостого выхлопа.
– Так! Так! – я наконец обрадовался и бросился её обнимать.
А она хмурилась, освобождаясь от моих объятий.
Крымнаш уже вовсю сверлил умы граждан, когда Нину увезла "Скорая" с плохими симптомами.
После всего она лежала на диване, уставившись в стену, никак не реагируя на мои утешения.
– А там ведь оставалось ещё несколько штук… – сказала глухо.
– Каких штук? – не понял я.
– Вадик, мы этой осенью опять поедем ведь, да? – Она повернулась ко мне и погладила меня по лицу, слабо улыбаясь.
И я понял, что она говорила про яблоки.
***
С тех пор мы подгадывали свои две, а иногда и три недели под коричневый звук.
Мы не гадали, не выбирали, мы просто смотрели, что нас ждёт, слушая, как падают все до последнего яблоки. События мировые и личные складывались калейдоскопом в наших головах. Яркой, бесполезной кучей. Не вызывая никаких в нас действий. "Пусть всё идёт, как идёт", – говорила Нина, тихо наблюдая, как истаивает наша любовь в трясине будней. А я бесхребетно с ней соглашался.
Но через несколько лет, немогущий вырваться из заколдованного круга, разрушаемый Нининой тоской, видя, как проносятся мимо из раза в раз другие пути и возможности, я стал рыпаться и дёргаться в стороны. Но получалось по Нининому – пусть всё идёт, как идёт. И получалось тускло и ровно.
А в этом году сразу после цветения жахнул мороз, посшибав добрую половину завязей, потом налетел какой-то неведомый жучок и пожрал всё остальное. Нинино равнодушие подёрнулось разгорающейся тревогой – неужели совсем без? Но где-то в июле, забравшись на ту самую лестницу, она закричала:
– Есть! Есть! Целых два!
И тогда во мне вызрело дикое желание позвать "на урожай" друзей: разрушить, предать нашу тайну на двоих.
***
Друзьям не сиделось после моих "сказок про предсказательные яблоки". Нина же от моих кривляний нервно щурилась.
– Сейчас, – повторил я, встал с лавки и толкнул яблоню.
Шлёп.
Оторвалось только одно. Нина презрительно скривила губы и что-то прошептала в мой адрес.
А у друзей замерли их праздные улыбки, остекленели весёлые глаза, у кого-то выпал из рук пластиковый стаканчик. Коричневый звук пронял их до костей.
Потом, быстро освобождаясь от наваждения, делились увиденным общим будущим, одним и тем же, блёклым и невзрачным: "Неплохой фокус", "Можно в инет выложить – Что? – Ну гипноз общий этот", "Да ну, серовато предсказание, это и я такое могу наванговать: нефть, доллар, кризис и митинги". Оценки разнились по форме, сходясь в главном: "Скука смертная…".
Глухой ночью, когда все спали, я услышал из сада одинокое – тук – это приземлилось второе яблоко. По тому, как вздрогнула рядом Нина, я понял, что она это тоже слышала и видела – Мир, погрузившийся в панический хаос.
– Пусть всё идёт, как идёт, – прошептали мы вместе.
Рена Арзуманова
Кошки-мышки
Утро началось с того, что кот нагадил в тапки. В обе.
Старался, скотина.
Нет, возможно, что он нагадил ночью, но я наткнулась на подарок утром.
И что теперь делать? Я босиком не могу. Нигде. Ни по берегу моря, ни по газону, ни по паркету. Я могу только обутой. Придется бежать в магазин. Бежать при моем весе – та еще проблема. А времени на “похудеть” нет. Есть желание, но… Сплошные в жизни “но”. А тут еще тапки.
Необходимость бежать в обувной срывает все планы на день. Хотя, ничего особенного, в общем-то, не планировала. Я сегодня свободна, как птица. Свободная и никому не нужная. Кому птицы интересны? Если только орнитологам, но таких в моей жизни не случилось.
Прежде чем затолкать испорченные тапки в мусорное ведро, каждой дала коту по морде. Тот аж зарычал в ответ. Сволочь.
Короче, утро не задалось. Как, собственно, и утро вчерашнего дня. Как, собственно говоря, и многие предыдущие утра моей жизни.
Вчера только заявилась в офис, как мне с порога: “Вы уволены”. Вот так. Вот как так?
Я сразу поскакала к Гале. Галя – подруга. Дружим сто лет. Выплакала обиду на ее плече. А она мне: “Да не расстраивайся ты! Может, и к лучшему это увольнение?”. Галя – мастер находить лучшее там, где его не может быть по определению.
– Что ты говоришь? – возмутилась я, утерла лицо кухонным полотенцем и бросила взгляд на стоявший посреди комнаты рюкзак.
Галя перехватила мой взгляд и аж подпрыгнула на месте.
– Слушай, раз уж ты свободна, поехали вместе! Место в машине есть.
– Как это я поеду, если обещала тебе за котом присматривать?
– Да перестань, Машка! Попрошу кого-то из соседей. Делов-то: зайти да корм в миску насыпать.
– Так соседи и согласятся! Это я одна такая дура безотказная. Повезло тебе со мной.
Галя еще минут тридцать меня уговаривала поехать к озеру, но я не согласилась. Черт его знает, почему. Наверное, лень было вещи собирать.
Сегодня очень жалею, что не согласилась.
Если бы я уехала с подругой, то кота в моей квартире не случилось бы, и тапочки остались чистыми.
* * *
С Галей мы дружим с первого класса. Нас обеих воспитывали бабушки. Галины родители, геологи, вечно пропадали в экспедициях. Мои пропадали в вытрезвителе. Если не в вытрезвителе, то пили дома с друзьями. Потом дрались. Потом соседи вызывали милицию. И так по кругу. Бабушка забрала меня и официально оформила опекунство. Все детство да и юность я чувствовала себя ущемленной. Галя себя ущемленной не чувствовала никогда. Не знаю, почему. Мало того, Галина бабушка меня жалела. Подкармливала и время от времени покупала что-нибудь новое из одежды. Непременно одинаковое: что внучке, то и мне. Ношеное не отдавала никогда. Не унижала этим. Я, честно говоря, не понимала ее жалости. Ведь, по факту, что моих родителей, что Галиных – никогда не было на месте в нужное время. Какая разница, где они пропадали: в экспедиции или в вытрезвителе? Для меня разницы не было.
У подруги дома всегда жили коты.
У нас водились мыши, но, тем не менее, моя бабушка отказывалась от котят, которых время от времени пристраивала бабушка Гали. Мышиный помет и характерный запах сопровождали меня все детство. Как только не стало бабушки, мыши, почему-то, исчезли.
У Гали всегда все в жизни складывалось так, как ей хотелось. Любимая и хорошо оплачиваемая работа, круг друзей, путешествия. Путешествия – это, пожалуй, то, что она любила больше всего. Особенно – пешие маршруты. Нет, пожалуй, больше, чем путешествия, Галя любила котов. А я, как верная подруга, за ними ухаживала, когда хозяйка отсутствовала. Ну как ухаживала? Что за ними ухаживать, собственно: насыпать в миску корм, долить в плошку воды. Вот и все. Ни чесать за ухом, ни носить на руках, ни разговаривать с хвостатыми, как это делает Галя, я даже не пыталась.