Страница 35 из 131
Желаю тебе еще больше здравия, потому что если ты читаешь это письмо, значит, меня нет в живых. А здоровье тебе понадобится, чтобы вырастить сына», - после чтения этих строк, у Маши от боли сжалось сердце, в висках застучало. Она посмотрела в изумлении на Дмитрия, весь вид которого выражал недовольство сложившейся ситуацией, и тем подтверждал написанное.
"…Оставляю на твое попечение Эрика. Он родился в декабре, как я и предполагала. Зачат он был, сам знаешь, когда и почему. Но мое мнение, что мой ребенок был от большой любви. Работа моего мужа денежная, потому небезопасная в нашей стране. Я решила, что надо обеспечить будущее своего и твоего сына, а также его спокойствие. После нас ты самый близкий ему человек, кроме Маши. Но она такая меланхоличная, что из Эрика может вырасти не мужчина, а тряпка. Муж ее тоже себе на уме, так что своего ребенка, я не за какие коврижки, им бы не доверила.
Почему ты стал отцом?
Миша заболел после школы свинкой, что явилось причиной его бесплодности. Он предлагал мне усыновить ребенка из детдома, но я не согласилась. Я способная рожать и буду растить чужого ребенка?! Предложила ему сделать мне искусственное оплодотворение от анонимного донора. Этот вопрос у нас долго обсуждался, пока мы не решили, что это единственно правильный выход. Узнали, что в Питере есть институт искусственного оплодотворения и с благословения мужа я поехала туда. Ну, а там я встретила тебя и поняла, что ты самый лучший донор. Здоров, красив, умен. Все то, что я хотела бы видеть в своем ребенке. Когда родился Эрик, я поняла, что не прогадала. Я люблю его всей душой. Его будущее меня очень заботит, поэтому пишу это письмо. Пришлось все рассказать Мише, чтобы в завещании, указать тебя опекуном, в случае нашей смерти. Миша, конечно, узнав, что ты отец ребенка был в большом гневе, но Эрику в это время уже было полгода. Он так вошел в роль отца Эрика, что, поразмыслив день, он оставил все как есть. Но, я думаю, мысль, о том, что ты не знаешь о своем сыне, его очень радовала. Миша в душе очень тщеславен и амбициозен, как бы он нас не завел только, куда подальше. Расти нашего сына, и расскажи ему обо мне, когда он подрастет, и будет интересоваться, кто его мама.
Прощай. С любовью к тебе и сыну. Марина. 30.06.1996г».
Дмитрий наблюдал за Марией, пока она читала. Ее глаза пробегали строку за строкой, иногда вновь возвращаясь к прочитанному, и выражение ее лица все время менялось. Она выглядела из-за покрасневших от слез глаз, и опухшего от этого носа, ужасно несчастной. Но даже в таком виде была мила. Без краски на глазах, без пудры на лице и помады на губах, она была прекраснее всех лощеных светских красавиц, которые приобретали красоту за счет макияжа. Наконец, она оторвала свой взгляд от злосчастного листка бумаги, и начала аккуратно его складывать. Она сложила его пополам, затем еще раз, затем еще, до тех пор пока уже не было возможности его складывать. Ее губы были крепко сжаты, а руки, так крепко сжимали превратившееся в клочок письмо, что даже посинели от напряжения. Она медленно подняла свой взгляд на Дмитрия. Обида, боль плескалась в ее изумрудных глазах вперемешку с гневом и злостью.
Дмитрий понимал ее и очень хорошо. Он помнил, какой была у него первая реакция на это письмо. Прочитав его, он всю ночь не мог прийти в себя. Он ужасно разозлился на Марину. Он бы придушил ее, если бы она не была мертва. Представление о том, что она играла с ним, как марионеткой, душила его гневом. Потом, поразмыслив, что ребенок не должен страдать, пока взрослые занимаются удовлетворением своих амбиций, он успокоился. Немного погодя, мысль о нем начала греть его душу, потому что он был в такой ситуации, когда не мог решиться жениться, из-за своего мнения о женщинах, и поэтому детей мог бы иметь еще не скоро. Затем, он даже подумал, что Марина правильно поступила приехав к нему, и теперь он избавлен от одиночества в старости. Он простил ее. Но то, что он услышал сегодня про нее от нотариуса, опять подняло в его душе гнев. Вспоминая ее слова в письме о Маше, он был раздражен оттого, что она посмела такое написать о ней, той которая растила и кормила грудью ее сына. Зато о себе-то, она смогла написать очень высокие слова. Заботливая, переживающая, любящая. В то время, когда ребенок рос у тетки, и она вообще им не занималась. Дмитрий, размышлявший об этом, чуть не хмыкнул презрительно вслух. Поразительно, как еще Маша не высказалась в ее адрес. Ей-то ведь больше всех досталось, наверно.
"Вот как она отзывается обо мне, - горько усмехнулась про себя Маша. – Да, неприятно читать о себе, что я рохля. Хотя, чему удивляться, при жизни она мне еще не такое говорила. А то, что муж себе на уме, я узнала совсем недавно. Сколько еще скелетов придется вытащить на свет после смерти Марины?"
Маша молчала, но эмоции, видимо, душили ее нешуточно, глядя на гамму чувств на ее лице, и не сдержавшись, громко воскликнула:
- Ха, да про нее, вообще, можно было бы книгу написать. Такую, как она мать, искать, не сыскать, - со злостью выпалила она.
Тут в коридоре раздался звук открываемой двери, шум шагов и детские голоса. Маша тут же замолчала.
- Маш, - робко заглянула в комнату Настя, - Эрик проснулся. Мне детей самой покормить?
Дмитрий оглянулся на голос и увидел на ее руках малыша. Нелестное высказывание Маши в адрес сестры, которое его смутило откровенной яростью, тут же было позабыто, когда он посмотрел на ребенка. Один брошенный взгляд на ребенка, и он твердо мог сказать: «Это мой сын». Дмитрий встал, посмотрел на Марию, спрашивая, молча разрешения, подойти ближе к ребенку.