Страница 82 из 89
Этого оказалось достаточно, чтобы вернуть его к реальному положению дел. Оставшаяся часть его жизнь могла исчисляться часами. Скорее всего, он умрет, если не с наступлением темноты, то в лучшем случае с рассветом. И Барбара тоже. Барбара тоже. Лишенное смысла ощущение счастья, зародившееся в нем, мгновенно испарилось, сменившись чувством отчаяния и горем, почти совершенно заполонившими его. Ему пришлось собрать всю силу воли, чтобы подчинить себе как немощное тело, так и измученный ум. А нужно было действовать и думать, как если бы он был полон сил и не испытывал отчаяния. Ощущение, что к его запястью по-прежнему привязан нож, пробудило в нем чувство презрения к себе, которое как всегда, действовало безотказно: он разрезал трос и для безопасности убрал нож в чехол, приготовившись изучать поведение «Милашки Джейн».
Отцепившись, он бросился к грот-мачте. Ужасный ветер мог утащить его к корме и увлечь за борт, но возвышение на корме позволило ему замедлить свое движение в степени, достаточной для того, чтобы подскочить к группе людей у грот-мачты и ухватиться за один из линей. Люди, находившиеся там, безразлично свисая на удерживающих их веревках, едва удостоили его взглядом и не пошевелили даже пальцем, чтобы помочь ему. Барбара, мокрые волосы которой развевались на ветру, улыбнулась и помахала ему рукой. Он пробрался через кучку людей, стоявших поблизости от нее и привязался с ней рядом. Ее рука снова была в его руке, и, пожав ее, он почувствовал ответное пожатие. Теперь делать было нечего, только выживать.
Частью такого выживания было не думать о жажде, по мере того, как день клонился к вечеру, и желтоватый свет дня сменился темнотой ночи. Это было нелегко, с тех пор как в один момент он понял, насколько ему хочется пить, а теперь его мучила еще и мысль о том, что Барбара страдает от этого также сильно. С этим ничего нельзя было поделать, только стоять в своих путах и разделять с ней эту пытку. С наступлением ночи, тем не менее, ветер утратил тот жар, в котором можно было обжигать кирпич, и стал даже почти холодным, так что Хорнблоуэр начал слегка дрожать. Развернувшись в своих узах, он обнял Барбару и прижался к ней поплотнее, чтобы сохранить тепло. В течение ночи его беспокоило поведение его ближайшего соседа, который постоянно наваливался на него, все сильнее и сильнее, вынуждая Хорнблоуэра время от времени отнимать руку от Барбары и энергично отбрасывать его назад. После третьего или четвертого такого толчка он услышал, как человек безвольно завалился назад, и заподозрил, что тот мертв. Благодаря этому у мачты освободилось дополнительное пространство, и он смог расположиться прямо напротив Барбары, так что та могла откинуться назад, а он поддерживал ее за плечи. О том, что для нее это существенная помощь, Хорнблоуэр мог догадаться, судя по невыносимым судорогам, сводившим его собственные ноги, и крайней усталости всех частей тела. У него появилось искушение, очень сильное искушение, поддаться, предоставить все течению событий, опуститься на палубу и умереть, как тот человек рядом с ним. Но он не мог: не столько из-за самого себя, сколько из-за своей жены, чья судьба находилась в его руках; не столько из-за гордыни, сколько из-за любви.
Вместе с переменой в температуре, ветер начал постепенно терять свою силу. Пережидая эти тяжелые часы, Хорнблоуэр поначалу не смел надеяться на это, но с течением времени все больше и больше убеждался, что это так. Наконец, это стало непреложным фактом. Ветер стихал, по всей видимости, ураган удалялся от них прочь. Спустя некоторое время он превратился в обычный шторм, затем Хорнблоуэр, подняв голову, должен был согласиться с тем, что это не более чем свежий ветер, требующий не более одного рифа – брамсельный бриз, если говорить точнее. Качка, которую испытывала «Милашка Джейн», была по-прежнему сильной, как этого и следовало ожидать: для того, чтобы утихнуть, морю требуется намного больше времени, чем ветру. Ее все еще сильно раскачивало и бросало, она то вздымалась вверх, то низвергалась вниз, но теперь, даже в таком положении, в каком она находилась – погрузившись носом, волны заливали ее далеко не так сильно. Исчезли ревевшие вокруг них водяные водовороты, стремящиеся вырвать их из пут и обдирающие кожу. Им уже теперь не приходилось стоять по пояс в воде, которая теперь не достигала и их колен, исчезла и завеса из брызг.
Вместе с тем Хорнблоуэр заметил и кое-что еще. Шел дождь, ливень. Подняв кверху лицо, он смог поймать своих иссохшим ртом несколько капель пресной воды.
– Дождь! – прокричал он в ухо Барбаре.
Он освободился из ее рук, сделав это, по правде говоря, несколько резковато – его очень беспокоило то, что он может упустить хоть одно мгновение дождя. Стащив с себя рубашку – она превратилась в лохмотья, пока он вытаскивал ее из-под пут, удерживающих его, он подставил ее невидимым каплям дождя, падавшим на них в темноте. Нельзя было терять ни секунды. Рубашка пропиталась морской водой, он с лихорадочной быстротой отжал ее, затем снова распростер под дождем. Выжал несколько капель себе в рот: вода была все еще соленой. Попробовал снова. Ничего ему так не хотелось сейчас так сильно, как того, чтобы ливень продолжался с той же силой, и чтобы брызги морской воды не поднимались такой густой пеленой. Воду, выжатую им из куска ткани, можно было теперь назвать достаточно пресной. Прижав насыщенный влагой кусок к лицу Барбары, он прохрипел:
– Пей!
Когда она схватилась за рубашку руками, он догадался по ее движению, что он поняла в чем дело, что она высасывает из ткани драгоценную влагу. Ему хотелось поторопить ее, чтобы он выпила все, что возможно, пока дождь еще идет. Руки его тряслись от волнения. В темноте она не могла видеть, с каким нетерпением он ждет. Наконец она отдала ему рубашку, и он вновь подставил ее под струи дождя, едва в силах вытерпеть задержку. Потом, откинув назад голову, он прижал ее ко рту, и стал жадно глотать, от удовольствия наполовину лишившись рассудка.
Он чувствовал, как к нему возвращаются силы и надежда – силы приходят вместе с надеждой. Видимо, в рубашке содержалось пять-шесть рюмок воды, но этого оказалось достаточно, чтобы произвести такую огромную перемену. Он снова развернул рубашку над головой, чтобы напитать ее струями дождя, и дал Барбаре, затем она, в темноте, протянула ее ему назад, и он проделал опять то же самое, уже для себя. И когда выжал ее почти досуха, понял, что пока он был занят этим, дождь закончился, и испытал минутное сожаление. Он подумал, что ему стоило сохранить влажную рубашку в качестве резерва, но вскоре перестал укорять себя. Большая часть влаги испарилась бы, да и в воздухе по-прежнему было еще столько соленых брызг, что они сделали бы оставшуюся воду непригодной для питья в течение нескольких минут.