Страница 70 из 89
– И скоро состоится суд? – спросила она. Ее тон выдавал перемену, произошедшую в ней.
– В тот самый момент, когда я смогу собрать трибунал. Промедление в вопросах дисциплины само по себе наносит вред дисциплине. Если кто-то затеял мятеж в понедельник, то во вторник его должны судить, а в среду – повесить. Но в данный момент здесь нет достаточного количества капитанов. Когда прибудет «Тритон» с Рэнсомом на борту, его капитан дополнит это число до необходимого. Правда, тем временем я уже передам и свои полномочия, и это дело в другие руки. Однако если «Флора» придет раньше – я отправил ее к берегу Залива, то ответственность останется на мне.
– Понимаю, дорогой, – сказала Барбара, не отрывая взора от его лица. Даже прежде, чем он заговорил снова, она была уверена, что есть что-то такое, что способно смягчить суровость того, что было сказано прежде.
– Конечно же, я еще не принял окончательного решения, дорогая, – продолжил он. – Здесь есть еще одна возможность, которой не стоит упускать из виду.
– Да? – Она с трудом смогла выдавить из себя хотя бы слово.
– Утверждение протокола и приговора станут последним событием в моем командовании. Это может послужить мне оправданием, нет, объяснением. Я могу отменить приговор в качестве акта милосердия как благодарность за хорошее поведение эскадры в период моего командования ей.
– Понимаю, дорогой. А если Рэнсом прибудет раньше «Флоры»?
– Я не могу этого исключить…
– Исключить?
– Я могу сделать предположение, что Рэнсом захочет начать командование с акта милосердия.
– А он захочет?
– Я слишком мало знаю Рэнсома, дорогая. Поэтому просто не могу ничего сказать.
Рот Барбары уже приоткрылся, она уже собиралась произнести: «Неужели для него си-бемоль важнее, чем человеческая жизнь?» – но в то же мгновение она передумала. Вместо этого она сказала другие слова, которые также, и даже еще дольше готовы были сорваться с ее уст: «Я люблю тебя, милый».
Снова их глаза встретились, и Хорнблоуэр почувствовал, как его страсть потоком устремляется к ней, чтобы слиться с ее порывом, как сливаются реки. Он прекрасно понимал, что все его слова о дисциплине и прецедентах не оказали никакого действия на убеждения Барбары: женщина, даже в большей степени, чем мужчина, склонна оставаться при своем мнении, если ее принуждают переменить его против воли. Однако Барбара не сказала этого, она сказала нечто иное. И это иное, как и всегда, более подходило к обстановке. И ни малейшим изменением тона, ни ничтожнейшим движением брови она не коснулась в разговоре того факта, что у него отсутствует музыкальный слух. Не всякая из женщин отказалась бы использовать этот аргумент, как имеющий важное значение в данном деле. Она знала об отсутствии у него слуха, и он знал, что она знает, и она знала, что он знает, и так до бесконечности, однако при этом не было никакой необходимости ни ему сознаваться в своем недостатке, ни ей признаваться о своей осведомленности. И он любил ее.
На следующее утро он сказал себе, что главнокомандующий в Вест-Индии, даже если он ждет смены, и даже если к нему только что прибыла жена, все еще должен выполнять свои обязанности. Но все же очень приятно было идти вместе с Барбарой через адмиральский сад. Она проводила его до калитки в высоком палисаде, ограждающем доки. Получилось немного неудачно, что как раз в тот момент, когда Эванс отворил калитку, с другой стороны палисада показался Хаднатт, которого вывели на прогулку. Он шел между двумя шеренгами морских пехотинцев, состоящих под командой капрала. Стража была в парадной форме и с примкнутыми штыками, а Хаднатт без головного убора, как и положено заключенному, находящемуся под следствием.
– Караул, стой! – проревел капрал, увидев адмирала. – Караул, на плечо!
Прежде, чем попрощаться с женой, Хорнблоуэр официально отдал честь в ответ.
– Караул, к ноге! – ревел капрал на манер, принятый в морской пехоте, словно караул находился не в двух шагах от него, а на другом конце доков.
– Это тот самый музыкант Хаднатт, дорогой? – спросила Барбара.
– Да, – ответил Хорнблоуэр.
– Заключенный и караул, направо. Шагом марш! – рявкнул капрал, и маленькая группка зашагала прочь. Барбара смотрела, как они уходят. Она могла видеть, что Хаднатт повернулся к ней спиной и не знает о том, что она на него смотрит. До этого момента она удерживала себя от разглядывания человека, который скоро предстанет перед судом, где пойдет речь о жизни и смерти. Строгий мундир морского пехотинца не мог скрыть его неуклюжей, подростковой фигуры, солнце играло в белокурых волосах.
– Это же совсем еще дитя, – сказала Барбара.
Это мог быть еще один не относящийся к делу аргумент, который не стоило использовать в споре с мужем, когда речь шла об исполнении им его должностных обязанностей. Семнадцать или семьдесят, но человек, обязанный повиноваться приказам, должен им повиноваться.
– Он действительно не слишком взрослый, милая, – согласился Хорнблоуэр.
Затем он поцеловал Барбару в подставленную ей щеку. Он не был уверен, что адмиралу в полном облачении допускается целовать на прощание жену в присутствии штаба, но у Барбары не было никаких сомнений на этот счет. Он оставил ее стоящей у калитки и болтающей с Эвансом. Она осматривалась вокруг, бросая взгляды то прекрасный сад по одну сторону палисада, то на по-деловому выглядевшие доки по другую.
Присутствие жены радовало его, хотя это и означало изрядное прибавление забот. Следующие два или три дня прошли в бесконечной череде приемов: островное сообщество горело желанием извлечь все возможное из временного присутствия супруги адмирала, происходившей из рода пэров и по праву принадлежавшей к самым голубым кровям королевства. Для Хорнблоуэра, с унынием ожидавшего конца своих полномочий, это напоминало развлечения аристократов накануне отправки на гильотину во времена Французской революции, однако Барбару все это радовало, возможно потому, что она еще находилась под впечатлением от пяти тяжких недель, проведенных в море, и стояла перед перспективой следующих пяти.
– Вы много танцевали с молодым Боннером, дорогая, – заметил он, когда они возвращались домой после вечеринки у губернатора.