Милые мои, дорогие

– Краснов! – с возмущением прикрикнула Альбина Алексеевна. – Встань из-за парты.

Вася поднялся.

– Ответь нам. Что тебе смешного?

– Ничего. – спокойно ответил ученик.

– Вот именно, что ничего, пу-сто-та! – она протянула по слогам и сделала взмах рукой, как будто отбросила что-то от себя.

– По любому поводу насмешки. Поведение отвратительное, какой там моральный облик. Учишься плохо. Вместо того чтобы учиться, строишь глазки некоторым особам. На тебя нельзя положиться, любое дело провалишь. А все туда же – любовь у него. Смотри, доиграешься! – сказала она с такой злостью, так запрокинула голову и так закатила глаза, что показалось на какой-то момент, что вот сейчас она точно ущипнет Ваську. Наступила пауза. Васька побледнел. Марина опустила голову, и кудряшки полностью закрыли ей лицо.

– Милые мои, дорогие! Не будем обсуждать одного ученика, ни для этого мы здесь собрались. – Вася садись.

Мария Яковлевна растерянно посмотрела на Маринку, потом на Альбину Алексеевну. Она никак не предполагала, что разговор примет такой оборот. Уже никто не улыбался, гнетущая тишина наступила в классе. Слышно, как хлопнула дверь, тяжелые шаги простучали по коридору.

– Так вот, моральный облик человека, складывается, в том числе и из умения строить свои отношения с лицами противоположенного пола. – продолжила Мария Яковлевна. Голос ее звучит несколько тише обычного и как будто засомневалась завуч, стоит ли говорить на эту тему с ребятами.

– У вас сейчас такой возраст, когда все видится несколько в радужном свете.

Альбина Алексеевна проходит по рядам: дошла до последней парты и развернулась к первой, и опять к последней, и опять к первой. Так ходила она все время, пока говорила Мария Яковлевна. А Мария Яковлевна произносила свою речь долго и путанно. Про мальчиков и девочек, про мальчиков отдельно, про девочек коротко. Ей не хватило смелости сказать, что им рано думать о любви, что любовь для них – это не любовь, а лишь первое познание мира и себя в этом мире, что всё лучшее у них еще впереди, и не надо торопить события, и еще много пустых слов, которые ничему не научат.

Беседа по душам не получилась. Моральный облик вышел путанным и еле различимым, таким, как будто советский человек, обладатель этого морального облика, потерялся в тумане и на зов шел не в ту сторону, поэтому был так плохо виден. Всем было неловко за Альбину Алексеевну и жалко Ваську. Он же ушёл с классного часа с твердым намерением показать, что такое моральный облик, а точнее, что такое аморальный Васька.

Глава 9

Хорошо, что человек не знает о своем самом ближайшем будущем. Судьба или рок, называйте как угодно, преследует нас на протяжении всей жизни, не раскрывая своих планов. Этот пятничный день начался как обычно. Марья Яковлевна ушла в школу готовиться к празднику, а Маринку оставила на хозяйстве. Было холодно, сильный ветер налетал на землю и реку. Голые деревья и кустарники гнулись, темная вода реки покрылась рябью, если на пути ветра попадалось «что-то», что мог он подхватить, то это «что-то» он яростно подбрасывал и закручивал в своих потоках.

Маринка спешила выполнить материн наказ: убраться в доме к завтрашнему дню. Завтра праздник, будет митинг у школы, потом концерт в клубе. Вечером к ним придут гости. И Маринка уже почти закончила наводить порядок, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Марья Яковлевна, явно чем-то расстроенная.

– Ну вот, милые мои дорогие, доигрались! – сказала она и как была в пальто, так и села на табуретку, стоящую у двери.

– Что теперь будет? – спросила она у себя, и сама же ответила. – Теперь выгонят из школы! Накануне, такого праздника! Гуся вообще кричит: «Диверсия».

– Мама, что случилось?

Маринка подошла к Марье Яковлевне, в руках у нее половая тряпка, руки и коленки мокрые и если честно, то она устала.

– Случилось то, милая моя дорогая, что Красин утащил барабан из пионерской комнаты, нацепил его себе на шею и ходил по селу барабанил и пел!

– Зачем? – не поняла Маринка.

– Затем! Что балбес.

– А пел-то что?

– Частушки похабные пел.

– Зачем?

– Да что ты заладила «зачем», какая разница «зачем». Теперь главный вопрос «что будет»?

– Мама, а что будет?

– Ты не понимаешь? Повторяю, перед праздником надругался над символом революции – барабаном. Издевался, исказил, безобразничал, у нас конституция. – тут речь Марьи Яковлевны стала сбивчивой, она совсем запуталась и замолчала.

– Мама, ты шутишь? Какой символ революции, над кем он надругался? Ерунда какая-то!

– «Ерунда» говоришь? В понедельник собирают комсомольский актив, будут ставить вопрос об исключении Васи из комсомола. Теперь понимаешь, какие последствия. Он ведь хотел в военное училище поступать? Теперь поступит! На тракториста в лучшем случае!

Марья Яковлевна устало поднялась, сняла пальто, бросила его на табуретку и прошла в комнату, она переодевалась.

– Сергей Николаевич пошел с Васькой к ним домой. Знаешь, что сейчас с ним сделает отец, он же бешеный. Да он его искалечит! Маринка, ты где?

В комнате никого не было. Марья Яковлевна подошла к входной двери, открыла ее и позвала дочь. Но было ясно, что Маринка ушла. Вот и пальто с ботинками исчезли. Марья Алексеевна опять села на табуретку:

– Дуреха, какая же дуреха!

А Маринка со всех ног бежала к Капе. Пошел дождь со снегом, ветер как бешеный крутился вокруг Маринки. Он как будто останавливал, не пускал ее, а она сопротивлялась ему, шла наперекор, низко наклонив голову.

– Капа, мне очень нужно в Пороги.

– Такь, я паромь уже на приколь поставиль. Темно. Погода плохая, разве переправить мне его на ту сторону? – Капа посмотрел на Маринку испугано.

Маринка подошла совсем близко к Капе. На ней не было лица, еще минута и слезы потекли по ее круглым щекам.

– Что ты, перестань, не плачь! – Капа провёл рукой по её плечу.

– Миленький, дорогой Капа, мне очень нужно, очень. Пожалуйста!

Она схватила его за руку и потянула за собой.

– Пойдем, мы быстро переплывем на лодке.

– Что ты придумала, какая переправа! Река темная, ветерь.

– Капа, ты сможешь, у тебя получится.

– Ну, переправимся мы, а дальше?

– Ты домой, а я у Вьюги останусь. Скажешь потом мамке моей.

Маринка настаивает, уговаривает, и в конце концов Капа уступает. Они вышли на улицу и пошли к реке. Снег сечёт лицо и пришлось уклоняться от его злых ударов. Ноги скользят по грязи. В руках у Капы весла, он шёл впереди, даже в темноте он не сбился бы с дороги. Узкая лодка, привязанная на берегу, моталась из стороны в сторону, поймав ее Капа кричит Маринке: «Иди впередь». Она, согнувшись, чтобы удержать равновесие, прошла на корму и села на узкую доску, которая служила сиденьем. Капа запрыгнул в лодку и, выровняв курс, начал грести.

– Поплывемь вдоль троса! – крикнул он Маринке. – Держись крепко за борть.

По реке шёл шёпот – вода вперемежку со снегом, которая плохо поддавалась веслам. Они вязли, как в густой каше, с трудом входили и выходили из воды. Ветер дергал лодку и Капе стоило большого труда держать её против течения. Тяжелая вода со снегом билась о борта лодки, снежная каша собралась и ушла вперед с водой к самому носу, сдерживая движение, замедляя ход. Они доплыли уже до середины реки, когда сильный порыв ветра налетел на лодку и развернул нос по течению, всего лишь минута и Капа выровнял бы курс, но Маринка, испугалась и схватилась за трос обеими руками. Лодку рвануло, она накренилась, зашаталась и завалилась набок. Капа с Маринкой оказались в ледяной воде. Лодка перевернулась и быстрое течение, подхватив её, понесло вниз по реке. Маринка крепко держалась за трос. Он провис под ее тяжестью и раскачивался из стороны в сторону. Она была по пояс в воде. Быстрое течение обтекало её тело, увлекало за собой. Маринка уже не чувствовала ног, руки слушались плохо, губы так тряслись, что казалось, они не принадлежали ей. Девушка хотела позвать на помощь, но не смогла, голоса не было. Какое-то время Маринка слышала шум реки и плеск воды сбоку от себя, потом долетел до нее слабый возглас Капы: «Помираю», и снова только хруст воды. Все происходило как будто не с ней.