Страница 25 из 71
Рисунок Елены Лев
Водопад должен бы охладить страсть, но только освежил, сделал яркими ощущения. Она сама раздела Громма, сама тёрла его тело шершавыми ладонями, освобождая кожу от дорожной пыли и пота. Брошенные брюки и рубашку из дорогих тканей полоскала у их ног вода горного ручья. Мужчина и женщина целовались, чуть не захлёбывались, переводя дух, стискивали друг друга в объятьях, пока не окоченели.
Тело покрылось гусиной кожей, зубы стучали, когда они выбрались, наконец, на берег. Кандида разложила на горячих камнях одежду Эдуана и побежала в сторону, грациозно покачивая бёдрами. Оглянулась, поманила Громма за собой. Он не торопился, наслаждался этим зрелищем и теплом солнечных лучей, которые превратили капельки прозрачной воды на его теле в крошечные линзы.
— Сюда! Сюда, лучезарный! — звала она и вдруг упала на спину, вскинув стройные ноги.
В два прыжка герцог оказался около неё. Здесь было свободное от камней место, покрытое толстым мягким мхом. Громм не помнил, как проваливался в плен мельчайших изумрудных ворсинок и оказался оплетён руками и ногами колдуньи.
— Это наша брачная постель, — горячий шёпот заползал в уши, жадные глаза опустошали сердце, ставшие жёсткими губы впивались в шею, виски, лоб.
Любовники снова и снова охлаждали пыл в струях водопада и возвращались на зелёную упругую перину. Блаженство сменялось отрезвлением и снова превращалось в безумную страсть. Голода не чувствовали, хотя с тех пор, как Громм пил чай в гостях у профессора-чародея, миновали сутки. Кандида, вероятно, умела притуплять одни ощущения и распалять другие. Когда тень завладела ущельем, ведьма сказала, смеясь:
— На сегодня хватит. Одевайся, неугомонный.
Одежда высохла и стала удивительно мягкой и приятной для тела, измученного избытком наслаждений. Возвращались другой дорогой, как показалось, более короткой. Громм снова шёл за Кандидой, но думал не о ней. Что это было? Действие волшебной шкатулки, которая пробудила дремавшие в организме потребности, или чары колдуньи, схожие с теми, что поработили когда-то столичного учёного?
Женщина запела. Эдуан слушал её звонкий голос, ответ горного эха и вспоминал, как пела тоненькая хрупкая девушка у него в кабинете. Те полузабытые ощущения нахлынули с новой силой, и на их фоне то, что сейчас происходило у водопада, показалось чем-то стыдным и нечистым. Колдунья, будто услышав его думы, замолчала. Вскоре они пришли в усадьбу.
— Тебе туда. Будешь спать на сеновале, — сказала женщина сухо.
— Разве гостю не полагается лучшая комната в доме? — удивился герцог.
— Эта тебе в самый раз, — Кандида распахнула скрипучую дверь.
Взору открылось пространство, забитое сухой травой почти до крыши. Последние солнечные лучи пробивались сквозь щели, играя тонкими пылинками.
— Хорошо, — просто сказал Громм и, разбежавшись, запрыгнул на колкое хрупкое щекочущее облако.
Он лежал, раскинув руки, слушал всплывающие из глубин памяти переборы струн, нежный голос, поющий балладу о верности, и наслаждался воображаемой картиной из давних дней.
Кандида пришла, когда сквозь чёрные щели стали видны яркие необыкновенно большие звёзды. Она разложила белую тряпицу и расставила на ней съестное. Герцог с аппетитом уничтожил всё, что она принесла. Ещё горячий хлеб, сметана, козий сыр, ветчина, зелень — всё это исчезло в несколько мгновений, а потом телом Громма снова завладела неистовая хозяйка поместья.
В дом его пустили только на третью ночь. Кандида толкнула дверь, прошла в комнату и пристально наблюдала за гостем. Ей почему-то важна была его реакция, Громм понял это, но не сумел изобразить ни удивления, ни восторга, хотя следовало. Огромная покрытая золотистым балдахином кровать стояла в центре. Стены укутал тёмно-синий бархат, по всему полу поверх мягкого ковра валялись подушки разной величины и формы. По углам ютились огромные вазы с цветами, их сладкий аромат одурманивал и влёк. Большое настежь распахнутое окно впускало в спальню свежий воздух, но ни одно насекомое не залетало сюда, натыкаясь на невидимую волшебную преграду.
Эта ночь была самой жаркой. Вопреки обыкновению, Громм проснулся первым. Он приподнялся на локте и рассматривал смуглое лицо лежащей рядом женщины. Почему он не чувствует привязанности? Почему её ласки опостылели? Разве об этом говорил профессор, который не смог оторваться от ведьмы и вернуться в столицу, оставаясь в её власти долгие годы? Почему снова и снова, проваливаясь в сладкие миры, он видит рядом не эту яркую горячую женщину, а милого хрупкого подростка с ясным взором и бледной кожей?
Он вздрогнул, когда Кандида открыла глаза, глубоко и темно всмотрелась ему в лицо.
— Прости, — сказала она.
— Что? — не понял Эдуан. — За что ты просишь прощения?
— Я получила от тебя, что хотела, а расплатиться не смогла, — она помолчала и пояснила, — твоё сердце по-прежнему не принадлежит тебе.
— Ты всё-таки завладела им? — усмехнулся Громм.
Ведьма отрицательно покачала головой.
— Ты был не со мной, лучезарный.
Утром герцог уехал. Пока не добрался до места, где его ждали сопровождающие, смотрел в окно и думал, думал. Что ведьма хотела от него? Дочь? Теперь, вспоминая три безумных дня, герцог понимал, моложавость ведьмы — обман. Видно, пришла пора колдунье перевоплощаться, и Громм помог ей в этом. Значит, можно без любви? Он не любил Кандиду, в этом нет никаких сомнений, и она видела это. Однако получила, что хотела: дочь, которая родится через девять месяцев, а через пять или семь лет станет самой Кандидой — новой и всё той же.