Место смерти изменить нельзя

Глава 19

«Ни за что на свете», – сказала себе Соня. Несколько десятков нежных, нежнейших слов были готовы сорваться, упасть на бледное, красивое, хотя и с ободран ной скулой, отрешенное лицо Максима, над которым она склонилась, и она повторяла себе: «Ни за что на свете».

Не потому, что он мог проснуться и ее услышать. Нет, она была просто не намерена их произносить вообще. Любовь, как и смерть, вещь преходящая, на них нельзя останавливаться, в них нельзя погружаться, потому что если начать в них вникать, то твоя жизнь будет разрушена. Да, смерть и любовь – две самые опасные вещи – нельзя переживать, их надо просто прожить, нет – пробежать, пролететь, не останавливаясь и не переводя дух: мимо. Что хорошего в переживаниях? Они закончатся, и с чем ты останешься? С разрушенной психикой? С болью в сердце?

«Не надо, не хочу, избавьте меня от этого, увольте!» Если есть любители, лелеющие свои страдания, копающиеся в них – то Соня не из их числа.

Пусть он скорее выздоравливает, этот русский, и уезжает. В свою Москву. Делать свои фильмы. Она, может, даже сходит посмотреть. Вот и все. Хватит с нее смерти ее отца. Вот уже горе, с которым трудно совладать. Так мало того, еще и смерти насильственной. То есть папу убили… Это совсем худо, с этим ее сознание почти не справляется. Летит куда-то, выключаясь и не веря в реальность…

«Ко всему этому только еще русского не хватало. С его нахальным мальчишеским обаянием, с ласковой и опасной глубиной, которая притаилась в серо-зеленых глазах, как невидимая пропасть; с этими рыжеватыми пушистыми усами… Нет уж, пусть выздоравливает – и до свидания! Слава богу, ничего серьезного с ним не приключилось – легкое сотрясение мозга получил, конечно, но и все. Еще кожу на скуле и на руках ободрал, но это совсем не считается, это ему поехать к себе в Москву не помешает. Проснется – я ему так и скажу: уезжай. Уезжай, Максим, твое присутствие здесь без надобности и в тягость».

Максим пошевелился, веки его дрогнули, и Соня приготовила на своем лице улыбку – родственную и прохладную. Поморгав, глаза его приоткрылись, и затуманенный взгляд стал приобретать осмысленное выражение. Он узнал Соню, и, как проснувшийся ребенок, протянул руки и притянул ее к себе.

Он поцеловал ее осторожно и недолго, но рук не разнял, и Соня так и осталась, упершись лбом в его бледный лоб, носом в щеку, вдыхая больничный запах, исходивший от Максима и от его постели, который почему-то вызывал в ней растроганную нежность. Заготовленные слова куда-то пропали.

– Как же так получилось, Сонечка? – прошептал он горячо ей в лицо. – Как же так все не сошлось?..

Она поняла, о чем он. Ей не надо было объяснять. Она не ответила, лишь легко прикоснулась губами к его небритой коже.

Максим погладил ее по голове. В его жесте не было ничего чувственного, в нем была горечь, нежность, ранимость, невесомость… Наверное, прав был Вадим, когда сказал, что Соня – ребенок, который не хочет вырастать. В ее отчаянных усилиях сохранить свой покой был надрыв, самоубийственная готовность сорваться, разрушить столь тщательно возведенные вокруг собственных чувств стены крепости. Но он – он не мог себе позволить спровоцировать ее на срыв, он не мог себе позволить взять на себя такую ответственность…

Что он мог бы ей дать? Что он мог бы ей пообещать? Жизнь, к которой она привыкла с Пьером, однажды аукнется и затребует свое – такие вещи Максим хорошо знал, это он проходил. Готовность на жертвы – дело пустое и безнадежное. Никто не может жертвовать собой всю жизнь, рано или поздно соскочит со взятых на себя непосильных обязательств и затребует тот уровень жизни и тот стиль отношений, к которому привык. И тогда – что? Не в его силах дать Соне покой, надежность, – не последнее дело! – обеспеченность и оплаченность ее прихотей, которые дает ей Пьер… Единственное, чего Пьер не в силах ей дать, – это любовь. И она ее ищет, втайне от самой себя… Ищет и не находит. Парадокс же в том, что, когда найдет и когда насытится, начнет снова требовать покоя.

Он все еще держал ее в своих руках, поглаживая по темным шелковистым волосам, пряно пахнущим дорогими духами. Соня, не шевелясь, лежала у него на груди.

Но вот чего-чего, а покоя Максим не способен ей дать. Их отношения обойдутся Соне слишком дорого, переломают ей всю жизнь, а потом она упрекнет его, Максима: и вот ради твоей безумной, безалаберной и безденежной (по сравнению с Пьером-то!) жизни, в которой все занимает кино, я всем пожертвовала? Конечно, живи он во Франции, все было бы проще: небольшой адюльтер (пусть и со всею страстью), и вскоре все станет на свои места и они разойдутся по своим углам, вернутся каждый к своему, ничего не разрушив… Но он живет в России. Не стоит и начинать.

Максим ослабил руки, обвивавшие Сонины плечи. Она медленно подняла лицо, глянула на него без удивления (поняла ход его мыслей?), выпрямилась и сказала:

– Есть хочешь?

– Хочу.

Самое странное, что он не задавался вопросом, какой выбор сделала бы сама Соня. Он знал, что ее невинные провокации были для нее ловушкой, о которой она сама не подозревала. Она думала, что играет в детскую, слегка щекочущую нервы игру; но в тот момент, когда она бы поняла, что игра обернулась реальностью, было бы поздно. Если Максим откликнется на ее провокацию и возьмет инициативу в свои руки – она пропала. Она будет принадлежать ему, Максиму.

Потому-то он не возьмет инициативу в свои руки. Он не умеет отвечать за тех, кого приручил.

– Я тебе приготовлю, – сказала Соня, не глядя на него.

– Я встану.

– Тебе нельзя.

– Это еще почему?

– Врачи сказали.

– Ерунда.

Максим сел на кровати. Голова кружилась, но общее состояние было вполне сносным.

– Сегодня у нас который день? – спросил он.

– Понедельник.

– Хорошо я поспал, почти сутки. Мне, кажется, укол сделали? Я не очень ясно помню… Помню только, что голова сильно болела.

– Врачи сказали, что ты легко отделался, но тебе нужен покой. Лежать. И есть хорошо. Так что не капризничай.

– Ладно, – улыбнулся Максим, – если за мной будешь ухаживать ты, то я согласен.

Соня улыбнулась, вежливо и грустно.