Страница 11 из 56
– Господи! – выдохнул Ларри.
– Ужасно, – произнес Лесли, самый опытный моряк в нашем семействе. – Поглядите только на этот крен.
– Но это наш пароход! – пропищала Марго. – Мама, это наш пароход!
– Вздор, дорогая, не может этого быть, – возразила мама, поправляя очки и с надеждой взирая на высящийся над нами корпус.
– Три дня на этой посудине, – вымолвил Ларри. – Вот увидите, нас ждут переживания похуже тех, что выпали на долю Старого Морехода.
– Надеюсь, они сделают что-нибудь с этой дырой, прежде чем выходить в море, – тревожно произнесла мама.
– Что, например? – спросил Ларри. – Заткнут ее одеялом?
– Но ведь капитан должен был видеть, что произошло, – озадаченно произнесла мама.
– Полагаю, даже греческий капитан обязан был обратить внимание на то, что он совсем недавно с кем-то крепко стукнулся, – согласился Ларри.
– Нас захлестнет волнами, – простонала Марго. – Не хочу, чтобы мою каюту захлестнуло волной. Все мои платья будут испорчены.
– Сдается мне, сейчас уже все каюты затоплены, – заметил Лесли.
– Вот когда нам пригодятся наши ласты и дыхательные трубки, – сказал Ларри. – Представляете себе новшество – мы плывем в столовую обедать. Как это будет замечательно!
– Значит, так – как только мы поднимемся на борт, ты отправляешься к капитану, – постановила мама. – Может быть, он отсутствовал, когда произошло столкновение, и ему еще никто не доложил.
– Право, мама, ты меня раздражаешь, – огрызнулся Ларри. – Что я, по-твоему, должен сказать этому человеку? "Извините, кирие капитано, сэр, вам известно, что нос вашего корабля прогрызли жуки-точильщики?"
– Ларри, что за страсть все усложнять, – отозвалась мама. – Ты ведь знаешь, что я не говорю по-гречески, а то я сама пошла бы к нему.
– Скажи капитану, что я не хочу, чтобы затопило мою каюту, – настаивала Марго.
– Поскольку мы отчаливаем сегодня вечером, они при всем желании не успеют заделать пробоину, – сказал Лесли.
– Вот именно, – подхватил Ларри. – Но мама почему-то видит во мне нечто вроде перевоплощения Ноя.
– Ладно, у меня будет, что сказать, когда мы поднимемся на борт, – воинственно произнесла мама, направляясь вместе с нами к трапу.
Наверху нас встретил романтического вида грек с черными, как анютины глазки, бархатными умильными глазами, в посеревшем белом костюме, на котором уцелело лишь несколько пуговиц. Судя по потускневшим эполетам, это был судовой казначей. Когда он попросил предъявить паспорта и билеты, на нас повеяло таким густым запахом чеснока, что мама отпрянула к поручням, забыв о том, что намеревалась справиться о состоянии парохода.
– Вы говорите по-английски? – спросила Марго, укротив бунт своих обонятельных луковиц.
– Немного, – ответил грек с поклоном.
– Так вот, я не желаю, чтобы мою каюту захлестывали волны, – твердо произнесла Марго. – Вода повредит мою одежду.
– Все, что прикажете, – ответил грек. – Если вы желать жена, я дать свою. Она...
– Нет-нет! – воскликнула Марго. – Волны. Поняли?.. Вода.
Судовой казначей явно не различал английские слова "вэйв" и "вайф".
– В каждой кабине есть горячий и холодный душ, – гордо сообщил он. – Еще у нас есть бассейн и ночной клуб с танцами, вином и водой.
– Послушай, Ларри, чем смеяться, лучше помоги нам, – вмешалась мама, прижимая к носу платок для защиты от запаха чеснока, такого крепкого, что казалось – он окружает голову грека светящимся облачком.
Ларри взял себя в руки, обратился к судовому казначею на чистейшем греческом языке (чем явно его обрадовал) и в два счета выяснил, что судно не тонет, что каюты не захлестывает волнами и что капитану известно об аварии, поскольку он сам в ней повинен. О чем Ларри предусмотрительно не стал сообщать маме. Благоухающий казначей любезно вызвался проводить маму и Марго в их каюту, а мы с братьями отправились искать бар, следуя его наставлениям.
Войдя в бар, мы остолбенели. Больше всего он напоминал обитую панелями красного дерева комнату отдыха какого-нибудь скучного лондонского клуба. Большие шоколадного цвета кожаные кресла и диваны теснились вокруг огромных столов из мореного дуба. Тут и там над бронзовыми индийскими кадками возвышались пыльные потрепанные пальмы. В центре этой унылой роскоши остался свободный клочок паркета для танцев; к нему с одной стороны примыкала небольшая стойка с ядовитым набором напитков, с другой – низкий помост, обрамленный целым лесом пальм в кадках. На помосте жались, словно мошки в янтаре, три унылых музыканта в сюртуках с целлулоидными манишками и с кушаками, какие были в моде в девяностых годах прошлого века. Один играл на древнем пианино и тубе, другой пилил с профессиональным видом скрипку, третий истязал барабаны и тромбон. При нашем появлении это немыслимое трио играло для пустого зала "Пикардийские розы".
– Ужасно, – сказал Ларри. – Это не пароход, а какое-то плавучее кафе "Кадена" из Борнмута. Мы тут все свихнемся.
Заслышав его голос, музыканты перестали играть, руководитель трио блеснул золотыми зубами в приветственной улыбке, поклонился нам, приглашая своих коллег последовать его примеру, и они тоже расплылись в улыбке. Нам оставалось только ответить коротким поклоном, после чего мы проследовали к стойке. Теперь, когда появились слушатели, трио с еще большим рвением принялось наяривать "Пикардийские розы".
– Будьте любезны, – обратился Ларри к бармену, морщинистому человечку в грязном фартуке, – налейте мне в самый большой стакан, какой только есть, анисовки, чтобы я мог отключиться.
Речь иностранца, не только свободно говорящего по-гречески, но и достаточно богатого, чтобы заказать большой стакан анисовки, вызвала счастливую улыбку на лице бармена.
– Амессос, кирие, – сказал он. – Вам с водой или со льдом?
– Немного льда, – ответил Ларри. – Ровно столько, сколько требуется, чтобы побелить пойло.
– Извините, кирие, но у нас нет льда, – смущенно сообщил бармен.
Из груди Ларри вырвался глубокий горестный вздох.
– Только в Греции, – обратился он к нам по-английски, – возможен такой диалог. От него так сильно отдает Льюисом Кэрролом, что этого бармена можно принять за переодетого Чеширского Кота.