Бумажный грааль

— Король мертв, тихо сказал, став над ним, дядюшка Рой. Было ясно, что ничего больше они сделать не могут. Лицо у старика было расслабленным, будто он умер во сне и обрел наконец истинный покой. Это лицо с глубокими морщинами говорило о жизни, проведенной на утесах над морем. Говард даже не догадывался, что Грэхем так стар. Ему помнилось, что старику под восемьдесят: тогда он был еще здоров и бодр, пилил доски на пилораме, возил по лугу тачки с булыжниками. А сейчас выглядел худым и дряхлым, от глубоких морщин лицо казалось грубоватым, точно его черты были высечены морскими ветрами.

Дядюшка Рой мрачно кивнул Говарду.

— Давай отнесем его в хижину.

Наклонившись, он взял старика за ноги. Говард подхватил тело под мышки, удивляясь, какое оно легкое. Точно сила тяготения уже от него отказалась.

Они тронулись. Говард пятился, а красный с натуги дядюшка Рой, задыхаясь, шел лицом вперед. Под телом оказалась россыпь расцветших не в сезон маргариток — неведомо как они проросли сквозь жесткую траву, точно осколочек весны поднялся на поверхности земли там, где умер старик. И в воздухе как будто повеяло весной — полевыми цветами на ветреном, залитом солнцем лугу в апреле.

Тетя Эдита несла трость Грэхема, вырезанную из узловатого ствола, за годы отполированную до темного, кроваво-красного блеска и мокрую от росы, поскольку лежала во влажной траве.

Оступаясь и поскальзываясь на влажном склоне, они наконец поднялись к задней стене дома, вышли на ровное место. Старик был тяжелее, чем Говарду показалось сначала.

— Минутку, — попросил он. Колено было как резиновое, и каждый шаг отдавался болью.

Подхватив Грэхема под плечи, ему на помощь пришла Сильвия.

Втроем они понесли тело вокруг дома и осторожно положили на веранде. Говард стал ждать, недоумевая, что делать дальше. Вид у старого Грэхема был настолько мирный, что, казалось, он просто спит. Вот только Говард чувствовал странное с ним родство, которого не мог объяснить, словно у его ног лежал мертвый отец. Собственного отца он почти не помнил, все, что знал о нем, сводилось к фотографиям — блеклым снимкам человека, который навсегда останется далеким, потерянным.

Внезапно его охватило жутковатое ощущение, дежавю. Он как будто однажды уже стоял в точности вот так на деревянной веранде и смотрел на лежащего у его ног мертвеца. А потом картинка памяти изменилась: это он сам — мертвый — лежит навзничь и смотрит вверх в лица людей, которые живут в мире, больше ему не принадлежащем, похожем на вымышленный ландшафт на киноэкране. На краткое умопомрачительное мгновение ему показалось, будто он не знает, кто он: живой Говард Бартон или мертвый Майкл Грэхем.

Говард затряс головой, и едва не упал, потеряв равновесие. Дядюшка Рой подхватил его было под руку, чтобы удержать, но Говард уже пришел в себя, смятение исчезло. У него просто кружится голова — от натуги, наверное.

— За домом есть несколько лопат, — сказал дядюшка Рой, падая в кресло-качалку.

Тетя Эдита поправила одежду старика: разгладила и застегнула куртку, поддернула штанины, потом пальцами расчесала ему волосы. Говард похромал вместе с Сильвией за лопатами, и вдвоем они начали рыть могилу посреди огорода, стараясь не повредить немногие грядки латука и капусты, пусть они и выглядели чахлыми и побитыми мучнистой росой.

Несколько минут спустя дядюшка Рой предложил покопать, и Говард с благодарностью отдал ему лопату. Колено одеревенело, превратилось в тяжелую колоду, и он едва доковылял, прихрамывая, до веранды, где сел на ступеньку рядом с тетей Эдитой. Все чувства у него странно обострились, точно каждый звук и запах вдруг попали в фотоувеличительную рамку, будто он воспринимал их каждый в отдельности. Что-то с ним случилось. И это не просто от того, что умер человек.

Почему-то идея немедленно похоронить Грэхема показалась ему правильной и естественной. Не важно, что гласит по этому поводу закон. Нет ни одной разумной причины ждать. Напротив, в воздухе повисло ожидание, словно сама земля алкала тела — не так, как в фильмах ужасов, а в духе «прах к праху».

Отстранение, будто во сне, он снова опустил взгляд на мирный труп, и в этот момент ему показалось, будто само тело состоит из темной глины, иголок и веточек, и перегноя, будто оно проросло кислицей и мхом, а воедино все связывают обвившие его крохотные корни. Веранда была засыпана желудями, устлана кленовыми листьями. В щели меж досок заползла снизу ежевика, ее побеги единой жилистой мышцей обвились вокруг плечей и груди Грэхема.

Говард встал, чтобы стряхнуть наваждение. Он вдруг услышал все лесные звуки, шум ветра в кронах и шорох в подлеске, точно сам лес внезапно ожил, кишел и копошился: одни существа упорно ползли под землей, другие осторожно выглядывали из норок, нор и зарослей. Солнце выползло в просвет между деревьями, стало, как в начале авеню, в жерле уводящей на восток просеки. Огород залило светом, тепло погладило его щеку. Косые лучи омыли старого Грэхема золотым дождем. Нет, не было на теле мха, и ежевики не было тоже, на обшарпанных досках веранды лежал просто мертвый старик.

Пора снова браться за лопату. Физический труд всегда на пользу. Дядюшке Рою это не по силам: несмотря на утренний холодок, он уже весь вспотел. Сняв куртку, Говард бросил ее на тачку. Сильвия работала как одержимая, уже стояла в могиле, выбрасывая оттуда землю лопатой, а дядюшка Рой копал с краю, расширяя яму. Внезапно Говард обнаружил, что у него кружится голова, и, подумав, что если и дальше так пойдет, он не сможет копать, постарался взять себя в руки. Землетрясение, смерть Грэхема… наверное, последние события его доконали.

— Пойдем внутрь, — сказала Говарду тетя Эдита. — Вид у тебя неважный.

Толкнув дверь, она вошла первой. На столе в середине комнаты лежал букет лилий — буро-зеленых и сине-пурпурных, похожих на синяки. От них поднимался тошнотворный запах. Эдита сердито их сгребла и, пройдя мимо Говарда к двери, с такой силой швырнула через веранду, что тяжелые влажные цветы рассыпались в воздухе на куски, которые, упав, потерялись в высокой траве. Вернувшись, она распахнула окна, чтобы проветрить.