Страница 209 из 228
«Как? Ведь уже нет боли… Только тупая сосущая тоска, пустота… Неужели еще не все кончено, и лишь я ничего не ощущаю? Неужели он не сумел уйти?» Лоб Намо покрылся испариной, руки сжались в кулаки.
А тем временем все взгляды были прикованы к огромной чаше посереди зала – Зеркалу Варды. Любопытство, желание пощекотать нервы, злорадство… все, кроме хоть капли сочувствия.
Багряная поверхность потемнела, став прозрачно-черной. Звезды всплыли со дна чаши, и Намо показалось, что чернота заполнила все вокруг, и нет больше ничего – только он и ночь. А потом он увидел лицо – известково-белое, прочерченное узкими смоляно-блестящими дорожками крови. Застывшее, окоченевшее лицо; рот чуть приоткрыт в безмолвном стоне, губы изорваны, ввалившиеся веки опущены, из-под ресниц – кровавые капли… Нет, это не было мертвой маской – лицо, на котором навечно застыло страдание, побежденное могучей волей. Непонятно откуда всплыло лицо Варды – куда более мертвое и страшное в своей безупречной правильности и бесстрастности.
…Казалось, он медленно погружался в воды невидимой реки; волосы его, сжатые раскаленным обручем венца, струились по незримому течению, и, словно крылья ската, медленно колыхался черный плащ. Скованные руки застыли в судорожном усилии разорвать одежду на груди, залитой кровью незаживающих ран… «Так все же он умер. И никогда… И все равно это победа. Это – не та вечная пытка, которой они хотели. Но почему же я не понял этого, не ощутил…»
Всего несколько мгновений длилось видение, а Намо показалось – века. Заходили кровавые волны, и вновь – вино было в чаше… Манве был недоволен, но никто не смел сказать ни слова. И тогда заговорила Варда:
– О Тулкас Могучий! Ныне да будешь ты увенчан короной, как Воитель Мира!
«Ты ведь хотел стать Повелителем всего Сущего? Так получай же свою корону, Властелин мира!» – вспомнил, стиснув зубы, Намо. Теперь он знал, зачем он здесь. «Ты ушел, брат мой. Но я – здесь. Я немногое могу. Но, клянусь тебе, сделаю, что могу. Я клянусь тебе, брат мой…»
Он покинул пир, и мало кто сожалел об этом – в его присутствии никто не решался дать волю веселью. А Намо шел, не чувствуя больше в душе тоски и пустоты. Была там, внутри, саднящая боль; но теперь он знал, что делать.