# Duo

— Четыре пятьсот!

— Дьячков, ну нет у меня больше. Всё, давай, созвонимся, и… 

— Ладно, твоя взяла, — проворчал Герман, — пусть будет четыре. Но тогда брюнетка чур моя. 

— Ещё чего!..  Впрочем, так и быть. Но если склеим заек, то едем к тебе. У меня завтра утром мать в Москву приезжает. 

— Гад ты, Соболев… Ладно, уболтал.

Вот так я его и сделал».

2.

«Он не любил критику от женщин. Он не выносил, чтобы женщина им командовала. Женщина была для него слабым существом, и это он диктовал ей условия. Он был талантлив, умел обвораживать, но у него был бешеный нрав, и хватка — почти железная. И всё, что было связано с ним, было непредсказуемо...»

Продиктовав в мобильный телефон последние строчки своей первой книги, я остановилась за плакатом с Натали Портман, рекламирующей тональный крем от «Шанель». Убрала сотовый в сумку и покосилась на двух молодых людей, сидящих в коричневых креслах за бежевым столиком в кафе «Стокманн». В полупустом торговом центре эти двое выглядели интригующе: красавец-блондин и мальчишка-брюнет, одетые в дорогие костюмы. Впрочем, брюнет мне сразу не понравился — стройный и миловидный, он, тем не менее, казался созданным из каких-то ломанных линий. А вот блондин умел произвести впечатление: широкоплечий, солидный, с хорошей осанкой, он обладал уверенностью человека, знавшего себе цену.  

«Как на Димку похож… Вот его-то я и сделаю героем своего романа, когда буду выбирать обложку для книги», — тут же решила я. То, что произошло через секунду, смахнуло мою уверенность так же быстро, как порыв ветра уносит с собой клочок ненужной бумаги. Брюнет что-то сказал блондину, и тот надул щеки, как пятилетний ребёнок, которого лишили сладкого. Брюнет же непринужденно улыбнулся, плавно встал (и куда только делась скованность?) и уверенным шагом направился к парочке девиц, на вид лет девятнадцати (высокие каблуки, мини-юбки, сильно декольтированные топы, с такими вырезами на груди, которые даже не приглашали в постель, а буквально туда тащили). На меня, стоявшую рядом, брюнет даже не посмотрел, точно меня и не было. 

— Привет, зайки, — начал молодой человек тем подкупающим тоном, который заставил меня замереть и стать невольной свидетельницей сцены классического съёма, которая сейчас разворачивалась перед моими глазами. — Ну что, как ваши дела?  

«Зайки» немедленно залились жизнерадостным смехом.

— Ой, а этот молодой человек, оказывается, к нам? Прям так неожиданно, Оля.

— Ой, сама не знаю, что и сказать, Наташа... 

Пока «зайки» трещали и ёжились в лучах обрушившейся на них славы, брюнет успел вплотную приблизиться к ним и приобнять их за талии. По-хозяйски притянул рыжую к себе. Секунда — и он медленно провёл кончиком носа над её ухом. 

— Всю жизнь хотел вдыхать такой аромат, — сообщил брюнет тем вкрадчивым голосом, от которого у рыжей «зайки» моментально подкосились ножки. — Как тебя зовут, мечта моей жизни? 

— Оля... — растерялась «зайка».

— Оля, — повторил парень, растягивая букву «л», точно покатал это имя по нёбу. — А вас? — Это было адресовано уже брюнетке, которая принялась ревниво грызть накрашенные алым губки.

— Наташа! — рявкнула брюнетка.

— Оля и Наташа? Чудесно... Не возражаете, если мы с другом угостим вас кофе? 

Оглядев блондина, сидящего за столом, брюнетка хищно прищурилась.

— А давайте, — задорно объявила она. И пара усмиренных «заек» в объятиях хитроумного мальчишки направилась к столику с блондином. 

«Ну ничего себе!» 

Этому темноволосому хлыщу на вид было лет двадцать пять, мне — по метрике — двадцать семь, и я никогда — слышите? — никогда не оказывалась в той нелепой ситуации, когда тебя вот так, легко и просто, проигнорировали. Потому что и в моём детстве, и в отрочестве, и в институте, и даже в бюро переводов, где последние три года работала я, я всегда была первой, на кого обращали внимание, и единственной, кем всегда восхищались. Правда, люди, хорошо меня знавшие, добавляли ещё одно: «Дуа — это редкостное сочетание красоты и стервозности». А теперь я со всеми своими активами шла на дно, оказавшись в унизительном положении тех из своих подруг, которым на выпускном не хватило пары. Оценив, как я выгляжу со стороны, с этим своим уязвлённым лицом и раздражённым взглядом, я фыркнула. «Господи, кого я ревную? К кому? Зачем?» Это же просто смешно... Стараясь не оглядываться на щебет и голоса, доносившиеся ко мне со стороны столика в кафе, я затолкала в шелковые недра сумки мобильный и бодро зашагала в сторону эскалаторов, ведущих в зону парковки. Спустилась вниз, нашла свой золотистый «Ауди», видевший и лучшие времена, и отправилась домой, к Димке.  

Играя на дороге в пятнашки с другими водителями, я быстро двигалась в сторону Олимпийского проспекта и размышляла ни о чём — и обо всём сразу. О том, что «Дуа» — это моё школьное прозвище, образованное от моей грузинской фамилии Тодуа. Мама, редкая по красоте грузинка (а у настоящих грузин только светлые глаза и светлые волосы) назвала меня Катя — Екатерина, уверяя всех и каждого, что это имя носили только красавицы, королевы и святые. 

«И ещё грешницы», — с некоторых пор мысленно добавляла я. Впрочем, «грешить» я начала скорее поздно, чем рано. Мой первый «грех» случился со мной в шестнадцать лет, за полгода до того, как от рака сгорела мама. Отчаявшись от мрачного ожидания неизбежного конца любимого мной человека, я безвольно отдалась своему однокласснику, который был моей первой детской влюбленностью. Игорь стоял со мной на похоронах, когда в землю опускали обитый красным гроб, и преданно оставался рядом ещё год. Потом наши отношения сами собой сошли на нет, потому что дружба, увы, сломалась, а любовь, потоптавшись на обломках полудетской связи, замешанной на благодарности и тоске, ушла, так и не случившись.