Страница 18 из 124
Но Эштон, увидев мою мать в дверном проёме, просиял искренней улыбкой, а когда она приобняла его, приветствуя, с чувством кинулся обниматься в ответ. Я решила, что оторвали мы его совершенно точно не от секса, а может быть от спорта?
Увидев меня, Эштон как будто расстроился, и я тут же почувствовала себя назойливой мухой, доставшей человека своими ёлками и гирляндами.
- Привет, проходи! - коротко, но по шкале Эштона очень тепло предлагает мне хозяин.
- Спасибо, - отвечаю.
Только в гостиной, залитой дневным светом, обнаруживаю на скуле Эштона огромный такой жёлто-зелёный заживающий синяк, небольшую ранку над бровью с запёкшейся кровью, стянутую двумя аккуратными стежками и прозрачным пластырем.
- Что это у тебя? - восклицаю, совершенно забыв о том, что Эштон же у нас герой, отстоявший честь своей дамы в неравном бою.
- Да так, - отвечает, улыбаясь. - Хэд-шот один пропустил. По глупости. Отвлёкся немного.
- Ты заканчивай, пожалуйста, с хэд-шотами, дорогой друг! - вмешивается в нашу беседу мама.
- Уже закончил, мы же договорились! - отвечает Эштон, заглядывая матери в глаза. И в этом взгляде столько тепла!
“Это ненормально”, - думаю. По всем законам человеческих взаимоотношений, чувств и эмоций он должен её ненавидеть! Ну, или хотя бы испытывать неприязнь! И даже не важно, как именно преподнесла историю своей давней любви его мать, моя занимает рядом с Алексом место, которое с высокой долей вероятности могло бы стать её местом. А Эштон мог бы иметь полную семью…
Квартира у Эштона небольшая, но просторная, сквозь высокие панорамные окна виднеются корпуса маминого Университета. Мебели совсем немного, она простая, но современная. Повсюду идеальная чистота, и я с улыбкой замечаю развешанные в стенном шкафу, словно по линейке, футболки, батники, джинсы - это так похоже на Алекса! Своей оголтелой любовью к чистоте и порядку он частенько прессует Лурдес, но это бесполезно - моя сестра как разбрасывала вещи в младенческом возрасте, так и продолжает делать это до сих пор: трусы, школьные тетради и фломастеры мирно соседствуют по углам, на стуле, столе, кровати и под ней в её комнате. Алекс не может спокойно на это смотреть, и каждый раз принимается раскладывать вещи по местам, бурча своё извечное “ну как же так можно!”, а Лурдес с каждым годом все жёстче пеняет ему за вторжение в её “личное пространство”.
У Эштона Алекс совершенно точно чувствовал бы себя в полнейшем комфорте. У одной из стен обнаруживаю кучу нераспечатанных коробок, и, судя по размерам, это домашняя техника. Мама тоже их замечает:
- Эштон! Ты до сих пор не распаковал коробки? - в её тоне удивление, граничащее с возмущением.
- Ну… просто, мне не нужно это всё, как я и говорил в прошлый раз.
Только теперь я слышу, насколько в действительности осипший голос у Эштона. Он и в самом деле сильно простужен.
- Ты и карточками не пользуешься!
- Не могу.
- Понимаю. Себя помню - так же тяжело было решиться. Только мне он дядька чужой был, а тебе отец родной. Он любит тебя, уже любит, понимаешь?
Эштон утвердительно кивает, но взгляд отводит в сторону.
- Позволь ему заботиться о тебе! В этом нет ничего унизительного, и никто, конечно же, не делает тебе никаких одолжений. Ты сын, он отец, и присматривать за тобой, обеспечивать всем, чем нужно - его долг! Я уже говорила тебе и повторю: он не знал, что на планете существуешь ты, а если бы знал, поверь, его жизнь сложилась бы по-другому! Нет ничего важнее семьи и детей для него! Уж поверь мне!
- Сложилась бы как? - неожиданно отзывается Эштон. - Он женился бы на моей матери?
- Эштон! Женился бы - в этом нет никаких сомнений! И не представляешь даже, как был бы счастлив. Как раз в то время он и твердил мне без конца о семье и детях, все уши прожужжал!
У Эштона вытягивается лицо, а я почти не дышу - похоже, обо мне забыли… Таких откровений от матери на моей памяти нет ни одного!
- А Вы?
- А я была бы замужем за своим первым мужем, и каждый тихо и мирно шёл бы своей дорогой. Он не бросал тебя, не думай. Твой отец - самый порядочный человек и заботливый родитель из всех, кого я когда-либо знала!
- Он был бы несчастлив…
Эта фраза была сказана настолько тихо, практически шёпотом, что у меня душа замерла. Кажется, Эштон уже понял то, на что у моей матери ушло больше пятнадцати лет.
Мама подходит к окну, некоторое время задумчиво смотрит на свой Университет, затем также тихо отвечает:
- Никто из нас понятия не имеет о том, какую жизнь он мог бы прожить, сложись всё иначе. По крайней мере, я однозначно была бы уверена, что у меня всё отлично, и я на пределе счастья.
Затем она резко разворачивается и смело направляется в другую комнату, Эштон тут же устремляется за ней. А я совершенно точно ощущаю себя лишней. Иду за ними, чтобы хотя бы не чувствовать себя дурой, в конце концов, один из этих двоих игнорирующих меня людей - моя мать!
В комнате оказалась спальня: почти белый пушистый ковёр на полу и прямо поверх него безо всякой рамы огромный матрац. Больше ничего.
Эштон поспешно кидается собирать с пола аккуратно разложенные книги, тетради и листки обычной офисной бумаги, исписанной формулами и расчетами, схемами.
Мама, нахмурившись, держит один из них в руках, долго читая.
- Эштон… - внезапно зовёт его. - Подумай о матрице. Твоя мысль пошла не тем путём.