Страница 89 из 224
Настя приветливо кивнула улыбнувшейся девочке с видом уважительным и благосклонным.
– Я зову её просто «Рыжая», но на твоём месте я вёл бы себя почтительнее и обращался к ней так, как я тебе и сказал – «эрра Дэини»! А то она, знаешь ли, так машет мечом, что лучше ей не перечить и не злить напрасно, – добавил Эл ехидно.
Разбойник махнул рукой в сторону лэриана, отвлекая внимание Граю от Насти.
– А это Наир! Мой друг из Лэрианора. В этом городе некоторые зовут его просто «Ушастик». Ты тоже можешь его так называть!
Девочка негромко хихикнула, а Наир одарил Эливерта красноречивым взглядом, прекрасно говорящим о том, что лэгиарн весьма и весьма невысокого мнения об умственных способностях разбойника. Но это мало заботило Эливерта. Он уже белозубо «скалился», приветствуя возвратившуюся Риланн. Девица, кокетливо отбросив за спину тёмные косы, поставила перед Граю бело-розовую воздушную крепость клубничного пирога.
Девочка с трудом прошептала слова благодарности и, глядя на пирожное, как на волшебное видение, всё никак не решалась откусить кусочек. Наконец, она лизнула белоснежный крем, прикрыла глаза от удовольствия и замурлыкала что-то с набитым ртом. Потом жадно откусила ещё, и вдруг, будто опомнившись, протягивая пирог, пытливо заглянула по очереди каждому в лицо и спросила заботливо:
– Хотите? Он очень вкусный! Хотите?
– Нет, нет! – ответил Эливерт за всех. Остальные только отрицательно качали головой. – Это всё тебе, цыплёнок! Ешь, ешь! А то нам скоро ехать…
Граю упрашивать было не нужно.
Девочка сосредоточенно поглощала пирог. Эливерт, облокотившись на стол и подперев подбородок рукой, лениво ковырялся в зубах тем самым ножом, которым едва не проткнул руку Кед-хейла, искоса разглядывая усердно жующую девочку.
– Граю, а как это твоя милая матушка отпустила тебя в столь неподходящее для юной дамы место? – спросил вдруг он.
– Что, эрр Эливерт? – нахмурилась девочка, не уяснив напыщенных речей разбойника.
– Я говорю, как мать-то тебя в эту дыру пускает? Знает, поди, что здесь и обидеть могут! – растолковал Эливерт.
– У меня нет матушки. Она умерла, когда я была ещё маленькой, – не отвлекаясь от еды, доложила Граю.
– Вот как? – вздохнул Эл. – Тогда ясно! А теперь ты, стало быть, большая?
– Ага, – кивнула девочка совершенно серьёзно, не замечая лёгкой иронии в голосе атамана.
– Скучаешь по ней? По матушке? Да, цыплёнок? – продолжал Эливерт, сочувственно глядя на Граю.
Девочка как-то неуверенно пожала худенькими плечиками.
– Не знаю! Я её и не помню почти. Без неё плохо… Матушка, она добрая была. Она меня обнимала всегда и рядом ложилась, когда я боялась засыпать… И сказки мне рассказывала. Только я уже не помню их совсем...
Настя почувствовала, как на глаза набегают непрошеные слёзы. Ей стало бесконечно жаль эту одичавшую голодную сиротку. Несчастный воробышек, обречённый на одиночество. Она не знает, что такое забота и ласка матери, она почти не помнит её, но где-то в грёзах, в наивных детских мечтах, она верит, что мама её была доброй, потому что иначе быть не может! Потому что в любом мире, в любые времена, для любого ребёнка никто не может быть добрее и прекраснее матери! Даже когда некоторые женщины не достойны этого святого титула, для их несчастных детей они всё равно эталон наивысшего совершенства.
– Сказки… – тихо и задумчиво молвил Эливерт. – Мне матушка тоже сказки рассказывала… Раньше… Я тогда ещё на Севере жил…
– Она у тебя уже старенькая, да? – спросила любопытная Граю.
– Не знаю, – Эл пожал плечами почти как Граю минуту назад. – Я её не видел давно… очень давно… Лет двадцать уже… А с кем ты живёшь, Граю?
– С отцом. Его Сильтином зовут, – деловито доложила девочка. – Раньше он сапожником был…
– А теперь уже не сапожник? – не понял Наир.
– Сапожник… только он всегда пьяный… Башмаки почти не шьёт.
– Ясно, – Эл нахмурился. – А он знает, что ты сюда приходишь?
– Знает. Я сюда почти каждый день хожу. Здесь можно еды выпросить порой. И Риланн меня кормит, только на неё за это хозяин ругается. Но когда Фарлей не сморит, она мне иногда выносит… Она добрая! Вчера лепёшки давала! Но так вкусно, как вы, меня никогда никто не кормил, никогда-приникогда! А папка у меня хороший… Он только когда пьяный дерётся. А когда не пьяный – он меня не бьёт… – девочка замолчала, размышляя о чем-то.
– А пьяный он каждый день! И каждое утро, как нажрётся, поколачивает тебя… А ты, чтобы лишний раз не получать, на рассвете сбегаешь из дома и бродишь до позднего вечера, так, цыплёнок? – закончил за неё Эливерт. – Я всё правильно говорю?
Девочка вздохнула и кивнула тёмной кудрявой головкой.
– Он меня всё равно любит, – рассудила Граю. – Он мне так и говорил раньше: «Ты, дочка, не серчай! Нрав у меня тяжёлый, но ты мне всех дороже!» Тётка Беарья, как это услыхала, кричала на него громко.