Страница 19 из 38
В личном общении врач-епископ, которого мы все, в своей камере врачей, называли Владыкой, был очень сдержан, суховат, временами даже суров, замкнут, молчалив, чрезвычайно неразговорчив. О себе не любил сообщать ничего. Темы бесед всегда касались или больных, или (в кругу очень близких ему духовно лиц) положения Церкви.
Прибытие владыки Максима в Соловки произвело большие изменения в настроении заключенных из духовенства. В это время в 4-м отделении Соловецких лагерей (то есть на самом острове Соловки), среди заключенных епископов и священников наблюдался такой же раскол, какой произошел "на воле" после известной декларации митрополита Сергия. Одна часть епископата и белого духовенства совершенно разорвали всякое общение с митрополитом Сергием, оставшись верными непоколебимой позиции митрополитов Петра, Кирилла, Агафангела, Иосифа, архиепископа Серафима Угличского и многих других, засвидетельствовавших свою верность Христу и Церкви исповедничеством и мученичеством. Другая же часть стала "сергианами", принявшими так называемую "новую церковную политику" митрополита Сергия, основавшую советскую Церковь и произведшую новообновленческий раскол. Если среди заключенных, попавших в Соловки до издания декларации митрополита Сергия, первое время большинство было "сергианами", то среди новых заключенных, прибывших после декларации, наоборот, преобладали "иосифляне", называемые по имени митрополита Иосифа, вокруг которого, по большей части, объединились твердые и верные чада Церкви. С прибытием новых заключенных число последних все более и более увеличивалось.
Ко времени прибытия владыки Максима на Соловках были следующие епископы-"иосифляне": епископ Виктор Глазовский (первый, выступивший с обличительным посланием против декларации митрополита Сергия), епископ Иларион, викарий Смоленский и епископ Нектарий (Трезвинский). К "сергианам" же принадлежали: архиепископ Антоний Мариупольский и епископ Иоасаф (князь Жевахов). Менее яростным, но все же "сергианцем" был архиепископ Иларион (Троицкий), осуждавший декларацию митрополита Сергия, но не порвавший общения с ним, как с "канонически правильным" первосвятителем Русской Церкви.
Прибытие на Соловки владыки Максима чрезвычайно усилило (и до этого преобладавшее) влияние "иосифлян".
Когда, после жесточайших прещений, наложенных митрополитом Сергием на "непокорных", этих последних стали арестовывать и расстреливать, тогда истинная и верная Христу Православная Русская Церковь стала уходить в катакомбы. Митрополит Сергий и все "сергиане" категорически отрицали существование катакомбной Церкви. Соловецкие "сергиане", конечно, тоже не верили в ее существование. И вдруг живое свидетельство: первый катакомбный епископ Максим Серпуховский прибыл в Соловки.
Архиепископ Иларион (Троицкий) вскоре был увезен из Соловков, с ним вместе исчезли и "сергианские настроения" у многих. Упорными "сергианами" оставались только архиепископ Антоний и, особенно, епископ Иоасаф (Жевахов). Они не пожелали даже увидеться и побеседовать с епископом Максимом. Зато епископы Виктор, Иларион Смоленский и Нектарий довольно быстро нашли возможность не только встретиться, но и сослужить с владыкой Максимом на тайных катакомбных Богослужениях в глуши Соловецких лесов. "Сергиане" же вели себя слишком осторожно и никаких тайных Богослужений никогда не устраивали. Зато и лагерное начальство относилось к ним более снисходительно, чем к тем епископам, священникам и мирянам, о которых было известно, что они "не признают" ни митрополита Сергия, ни "советской Церкви".
Всех арестованных по церковным делам (а таковых, по официальной секретной статистике, в 1928-29 годах в Соловках было до 20 %), при допросах обязательно спрашивали, как они относятся к "нашему" митрополиту Сергию, возглавляющему "советскую Церковь". При этом ликующие чекисты-следователи со злорадством и сарказмом доказывали "строгую каноничность" митрополита Сергия и его декларации, которая "не нарушила ни канонов, ни догматов".
Отрицая катакомбную Церковь, соловецкие "сергиане" отрицали и "слухи" о том, что митрополиту Сергию писались обличительные послания и ездили протестующие делегации от епархий. Узнав, что мне, светскому человеку, лично пришлось участвовать в одной из таких делегаций, архиепископ Антоний Мариупольский однажды, находясь в качестве больного в лазарете, пожелал выслушать мой рассказ о поездке к митрополиту Сергию вместе с представителями от епископата и белого духовенства. Владыки Виктор и Максим благословили мне отправиться в лазарет, где лежал архиепископ Антоний, и рассказать ему об этой поездке. В случае, если он после моего рассказа обнаружил бы солидарность с протестовавшими против "новой церковной политики", мне разрешалось взять у него благословение. В случае же его упорного "сергианства" благословения я не должен был брать.
Беседа моя с архиепископом Антонием продолжалась более 2-х часов. Я ему подробно рассказал об исторической делегации Петроградской епархии в 1927 году, после которой произошел церковный раскол. В конце моего рассказа архиепископ Антоний попросил меня сообщить ему о личности и деятельности владыки Максима. Я ответил ему очень сдержанно и кратко, и он заметил, что я не вполне ему доверяю. Он спросил меня об этом. Я откровенно ответил, что мы, катакомбники, опасаемся не только агентов ГПУ, но и "сергиан", которые неоднократно предавали нас ГПУ. Архиепископ Антоний был очень взволнован и долго ходил по врачебному кабинету, куда я его вызвал, якобы для осмотра, как врач-консультант. Затем, вдруг, он решительно сказал: "А я все-таки остаюсь с митрополитом Сергием". Я поднялся, поклонился и намеревался уйти. Он поднял руку для благословения, но я, помня указания владык Виктора и Максима, уклонился от принятия благословения и вышел.