Страница 239 из 308
А сейчас – на тебе – торчит в крошечной люльке автоматического подъёмника на высоте нескольких метров над землёй, пытаясь сорвать с рамы контура штуку, напоминающую карикатурный муляж взрывчатки (штука могла похвастаться табло и даже проводками красного и синего цветов). Морруэнэ называла такие «взрывчатки» «калибровочными узлами», их таких только на верней части арки прицеплено было штук десять. (И Самарина-Троицкого заставили отвинтить каждый. Иногда чтобы перекрутить на полметра левее или правее. В минуты отчаяния он думал, что Морруэнэ издевается). Но Морруэнэ была деловита и серьёзна, сидела, свесив ноги в бездну, открывшуюся под полом, когда сняли листы металла под контурной аркой, и руководила теми счастливчиками, которых Кессельский отрядил валандаться с подземной частью рамы.
Последний провод был отщёлкнут и Самарин-Троицкий устало шваркнул кулаком по кнопке на панели управления подъёмником. Стрела с гудением сложилась, вернув его на бренную землю. Лев подошёл к Морруэнэ:
– На, держи, – протянул он ей калибровочный узел. – Этот куда?
– А, выкинь, – она отмахнулась. – Этот лишний, в связке «эль-дельта» их на один меньше, чем для «эль-альфы».
Самарин-Троицкий нахмурил лоб. Видел он эти расчёты. И даже сопоставил число, обведённое в жирный овал, с количеством оставшихся на раме «взрывчаток».
– У тебя там четырнадцать и четыре десятых было, – напомнил он. – Мне этот напополам разломать или как?
– Зануда, – Морруэнэ пихнула его локтем в бок. – Тебе надо преподавать идти. «У вас пропускная три и три десятых человека», – процитировала она кого-то скрипучим голосом. Ну, то есть, ещё более скрипучим, чем её обычный голос. – Подумаешь, несовершенства округления. Сейчас «прозвоню» и станет понятно, что у нас получилось и ведёт ли оно куда-нибудь. Иди пока «Онегу» перегони.
– Куда?
– Прямо сюда! – Морруэнэ уже отвернулась, гулко притопнула и заглянула во мрак подземного этажа, скрывавшего нижнюю часть рамы. – Эй, там! Заканчивайте и вылазьте, а то оставим кого-нибудь внизу в жертву капищу, – рассмеявшись своей же шутке и понаблюдав, как технично взлетают по железной лесенке подчинённые Кессельского, она направилась к управляющему терминалу.
Лев поплёлся открывать широкие ворота в стене контурного зала.
«Онега» заняла своё место напротив арки. Морруэнэ колдовала над терминалом, и количество исторгаемой ею ругани было прямо пропорционально количеству алых огоньков, зажигающихся на узлах калибровки.
На душе было тяжело и муторно. На улицу повторно выходить не хотелось – снег прекратился, но в сыром воздухе всё ещё чувствовался (или это самовнушение?) привкус гари. «Тьфу, всё время забываю, что у вас с бензой напряжёнка, деревни. На чём-на чём та колымага пашет? На рапсовом масле? Очуметь. Ну, тогда маслом поливаем, нам тут опознанка не нужна». Бр-р-р. Почему он раньше ничего не замечал? Морруэнэ не отрывала лапки мухам и не пинала, хохоча, бездомных щеночков, но наверняка можно было о чём-то догадаться.
Чтобы не мешать Мор, Самарин-Троицкий отошёл в самый угол зала. Сотрудники Поста обустроили там рекреационный уголок с тряпичной пальмой в кадке, полупустым кулером и переполненной пепельницей. Переполнению пепельницы отчасти способствовал учитель: привалившись к стене, он беспрестанно курил и поглядывал на Морруэнэ, имея вид неприлично мечтательный.
Зло сопя, Лев навис над Кессельским и прямо спросил:
– Вы почему меня жениться не отговорили?
Кессельский посмотрел с прищуром:
– Так последние года два ты, чуть что, вопишь, что взрослый и сам всё со своей жизнью решаешь. Я уже не лезу ни во что, боюсь, – весело фыркнул учитель.
«А здорово горит. Иди скажи, чтоб хорошо лопатами работали, нам тут не надо, чтоб какой абориген плугом по весне чего интересного накорчевал».
Определённо, не этого он хотел в своей жизни.
Кессельский всё потешался:
– И я, помнится, в первую неделю брака жалел о собственной опрометчивости, это даже нормально, обычно дело, так сказать. Но, чтобы в первые двенадцать часов раскаиваться, это ты на рекорд вышел.
Самарин-Троицкий хотел высказать очень многое, но его окликнула Морруэнэ. Подбежала, обняла порывисто (Льву показалось, что он почувствовал, как ребёнок отвесил ему пинка), рассмеялась счастливо.
Лев слушал её, как в тумане. У неё получилось. Получилось. По крайней мере, контур уже не ведёт вникуда. И она проверит, верная ли настройка. В случае чего, вернётся на «Онеге»: хотя бы один межпространственный прыжок она должна выдержать. А Лев остаётся здесь, после перемещения он должен держать раму захоложенной не менее четырёх-шести часов. Нет, больше никому этого доверить нельзя, он хотя бы что-то в этом уже понимает. Нет, ужасные карательные отряды альфы через контур не пробьются, это на всякий случай. Потом Лев должен включить контур не более, чем на десять минут («да справишься, делов-то, три кнопки нажать») и, если ничего не произойдёт, повторять цикл захоложения-включения каждые два часа. И нет, пусть не придуривается, что ничего не запомнил.
Верхний свет загудел и померк: напряжение упало, когда к системе подключился основной потребитель энергии. В помещении потеплело. Контур возвышался, увенчанный зелёными болотными огнями. Лев махнул рукой, желая Мор удачи.
– Подожди!
Он обернулся.
– Два отвлечённых вопроса: ваша империя, которую вы тут к слову и нет поминаете, это была типа предыдущая экспансия альфы сто лет назад? И есть тут старые вертолётные аэродромы? Сколько каталась по области, ничего похожего не видела.