Страница 233 из 308
Мор уехала всего дня три назад, а Цветочек всё никак не могла привыкнуть к тишине в поместье. Дело было, конечно, не в отъезде самой Мор, а в том, что вместе с ней укатила и большая часть домочадцев, чтобы производить чудовищное шумовое загрязнение (топая, вопя и чавкая) где-нибудь ещё.
Стараясь не цокать когтями, Цветочек поднялась на чердак. В тусклом свете, лившемся из маленького закопченного окошка, у стенки белела груда разномастных одеял. Затаив дыхание, Цветочек подкралась ближе и с диким стрёкотом: «подъём!» напрыгнула на этот апофеоз послеобеденного сна.
Одеяла примялись. Под ними оказалась пустота. Ощущая лёгкую необоснованную обиду, Цветочек слегка поворошила груду, раздувая ноздри и вдыхая прохладный запах. Что-то среднее между раздавленной тлёй и свежей тополиной почкой. Люди пахнут сладковатой солнечной пылью, совсем не так.
Цветочек поднялась. Лёгкая необоснованная обида ещё ощущалась. Оранжевый вообще не задумывается о важности социализации для неё. Вот напали бы на него спросонья, жалко, что ли? Ну, заверещал бы, ну, прочитал бы целую лекцию, что на родине принято посылать за три дня письмо с извещением, что тебя соберутся разбудить, или ещё про какое-нибудь подобное максимально дистанцированное занудство. Цивилизованными-то способами от него полезной информации не добьёшься.
Оранжевый нашёлся этажом ниже поглощающим второй (или какой-то иной по счёту) завтрак в компании средней сестры Морруэнкиного мужчины.
Сестру звали Филя, Филатея – ещё одно плавное и мелодичное человеческое имя, течёт как ручей в сознании, а повторить не выйдет, одно карканье и треск получится – и Филю оставили за главную на время отъезда всего остального шумного гнездовища. Филя сидела в кресле с положенной на колени толстой книгой и смотрела на жрущего Оранжевого как на нечто чрезвычайно любопытное.
Цветочек кивнула Филе, коротко стрёкотнула Оранжевому в знак приветствия. Поверх книги Фили лежал старательно покрываемый набросками бумажный лист.
– Ну, раз на дурацкую свадьбу нас не взяли, хотя бы проведём время с пользой, а? – весело, без зависти, заметила Филя. Ей была абсолютно индифферентна возможность произвести впечатление на малознакомых людей. Потрясающая черта характера.
Цветочек заглянула через её плечо. Грифель плясал в пальцах Фили, покрывал бумагу сеткой бессистемных на первый взгляд росчерков, в которых внезапно проглянула чёрная тонкая лапка, фарфор, кажущийся крохотным в длинных пальцах, хвост колечком, обернувшийся вокруг ножки табуретки, дымный ореол многочисленных лепестков.
Цветочек перевела взгляд на Оранжевого, который жадно выуживал со дна чашки листья малины и отправлял их в рот, полагая, что этого никто не видит.
– Похож?
Цветочек показала Филе оттопыренный большой палец, перехватила карандаш и вывела над рисунком: «цирк питающихся строго по часам животных».
– Ой, брось, – хохотнула Филя. – Вот мы с маман когда на курорте были, так ихнее пятиразовое питание нас так выдрессировало, что через пару дней без часов приходили как раз к приёму пищи. А ты говоришь… мы все такие животные… Серьёзно, похоже получилось? А то вы классные, но такие эфемерные ребята, тяжело поймать эту постоянную рябь вашей кожи, – она задумчиво куснула крепкими зубами карандаш.
Оранжевый решительно придвинул к себе заварник.
– Придумала!
Оранжевый подскочил. Крышечка заварника звонко запрыгала по столу, суицидально сиганула с края на пол, где с жалобным «звеньк!» разбилась. Оранжевый сник, напоминая пристыженную хризантему под первыми каплями дождя.
– На счастье, – просияла Филя. – Спроси его, он ещё так распушиться может? А продержаться какое-то время? А ты тоже можешь? Здорово. Я хочу попробовать сделать одну вещь, стилизацию под «Райский сад», цветы, аллегории, всякое такое…
Филя деловито рассказала, что ей нужно. Ладно, по крайней мере, Оранжевый не сбежит, пока ему придётся позировать, и она успеет рассказать ему свой план. Лениво размышляя, включает ли художественный замысел искушение Оранжевого заваркой, и где взять бутафорскую змею (последнего ужа в сентябре доели!), Цветочек обрисовала ему ситуацию.
Оранжевый сделал лицо мученика во имя Искусства, но со стула всё-таки слез, вышел в центр комнаты, протянул ладонь. Они одного роста, одного возраста, он словно её благополучное отражение из уютного домашнего мира, где можно беспокоиться о смешных вещах вроде того, стыдно ли неряшливо есть и участвовать в сомнительных перформансах, а не о том, как выжить в чужой враждебной среде (учитывая, что каждая среда, в которую ты попадаешь – чужая и враждебная), где люди изводят тебя своим страхом.
Цветочек коснулась его пальцев, сделав ещё шаг навстречу. Медь в прожилках солнечного желтка вскипела, пошла отгибаться, открывая смоляную кожу на ключицах и рёбрах. Ей сделать то же самое? Это холодно. Она зябко повела плечами. Лопатки покалывало от поднимающихся дыбом лепестков. У него все плечи в мелкую крапинку жёлтой пигментации. На себе она считала подобное уродской сыпью, а это обычное дело, оказывается, нисколько не уродливое – как золотинки слюды в камне или пыльца.
Единым отражённым движением они сели на пол, соприкоснувшись коленями, легко касаясь хвостами.
– Я уродская. Лысая, обдёрганная вся.
Как раньше ей уже не выглядеть. Отсеченные у корня выросты не восстанавливались, давая куцые кудреватые завитки бесцветной кожи, порезы рубцевались, нарушая лимфоток и искривляя лепестки, дыры не стягивались до конца. Рыже-жёлтое море пришло в движение, укрывая его и её, сплетаясь и накрывая её тёмную синь.
– Во! То, что надо! – порадовалась Филя. – Оставьте на виду эти иконописные ладошки и хвосты и замрите, пожалуйста. Не нужны нам тут бутафорские змеи, Цветочек. Вы сами и цветы, и змеи, прости воплощённый в Венценосном Двуединый за ересь.