Имплицитный фактор

Баэль мурлыкала себе под нос привязчивую простенькую мелодию да изредка бросала взгляды на спящего Зауриэля. Последний в святой неприкосновенности путевой дремоты всё порывался завалиться на сидевшего у окна Керемета. Керемет святость туристического сна не признавал, прицельным тычком в рёбра отправляя Зауриэля в сторону Баэль. Она и не возражала: места было предостаточно, в переднюю кабину втиснулся бы даже Костяныч, не предпочитай он кашеварить в кормовой части краулера. В исполинских креслах передней кабины все они казались детишками, влезшими поболтать ногами и порычать «вр-р-р!», подражая шуму мотора. Правда, никакого «вр-р-р!» от краулера не было: он шёл тихо, размеренно пожирая километр за километром под ровный гул и, изредка, душераздирающее растительное хрупанье, когда на его пути не везло попадаться зарослям акации и рощицам юных груш-дичек.

Ранняя неряшливая весна закончилась десяток дней назад вместе с изматывающей раскисшей дорогой среди сопок, и теперь впереди были только зеленеющие холмы в красно-жёлтых крапинах цветов и белокипенные дикие сливы, выглядывавшие из неглубоких распадков. С юга дул тёплый ветер, растягивал по небу, гоня на север, чёрные сетки птичьих стай. «Лицо Пустыни весной – морда львицы в цветочных лепестках», –помнится, важно говорил маленький бледный кузнечик, – «и её оскал будет шире с каждый днём». Виго тогда, фыркая, добавил что-то к афоризму. «Ага», – перевёл Арчи, – «чем шире зевает, тем больше жары и вони».

Баэль хмыкнула, рассеянно размышляя, успешно ли справляется Арчи с лидерством над остальными кузнечиками, и пошевелила затёкшим плечом. Зауриэль что-то пробормотал, устраиваясь удобнее.

– Долго ещё? Эта штука считает, что сейчас мы примерно… – Баэль скосила взгляд над еле заметную в дневном свете синеватую световую пластину над панелью управления и назвала координаты.

Керемет отвернулся от окна:

– Сегодня-завтра должны быть у реки.

Баэль страдальчески поморщилась. Некстати вспомнились синие сумерки и утробный рокот воды, игриво толкавшей машину в борт мутной ленивой лапой.

– В этот раз мы взяли южнее: выйдем к дороге местных, у них хорошая переправа, тебе должна понравиться, – успокоил Керемет. – Не устала?

Баэль мотнула головой, повела пальцами, посылая краулер правее, на пологий холм. С каждым днём оболочка слушалась всё легче, и, пожалуй, изредка Баэль была близка к тому восторгу, о котором упоминали кузнечики: симбионт поощрял бережную эксплуатацию, щедро делясь эндорфинами.

 Перемалывая гусеницами траву, машина карабкалась выше. Баэль поправила тёмные очки, в носу свербело от разлитого по долине света и сияющей пылевой дымки далеко-далеко впереди, на стыке с бледно-голубым небом.

Да вот же она, река. Трещина в зелёной шкуре цветущей пустыни, присобранная в одном месте серебряной застёжкой.

– Хороший мост местные отгрохали, а? – Керемет довольно потянулся.

– Потрясающе, – подтвердила Баэль.

Слава Триединому, в которого она, конечно же, не верит. Никакого грёбаного рафта. Потрясающе.

Местность понижалась, краулер пошёл под горку веселее. Арка выросла за час, утратила сходство с потерянной на лугу серебряной заколкой, повернулась к наблюдателям крутым стальным боком.

Зауриэль завозился, выпрямился, всклокоченный и очумевший.

– Это что? – спросил он, проморгавшись.

– Мост, – в два голоса уведомили его Керемет и Баэль.

– Не… не это. Это-то понятно… Слышите?

Баэль прислушалась. Двигатель, перемалываемые мелкие камни и измочаленные травы пели свою привычную песню, но сейчас в неё вмешивалось что-то ещё.

– Я ничего не… – начал Керемет.

Зауриэль шикнул.

– Глядите.

Он вынырнул из-за холма, словно поджидал их. Низкое солнце лило глянец на золотую броню в извивах чёрных тигровых полос. Противовес плавно покачивался, костистые птичьи лапы чёрного железа переступали по траве. Электромагнитная пушка на «плече» конструкта смотрела на краулер, тонкая «рапира» вместо левого манипулятора смотрела в землю. Пока.

Керемет выругался, Баэль пнула воздух в тщетных поисках педали тормоза. Машина встала.

– Твою мать. Наш?

– Не наш, наш бы поздоровался.

Выматерился снаружи Костяныч, видимо, высунувшийся узнать, что вообще происходит.

– Что делать-то? – это её голос превратился в такой писк?

Зауриэль осторожно взял Баэль выше локтя. Это у него руки так трясутся? Или её трясёт?

– Давай, не стой, – зашептал он ей на ухо. – Обходи потихоньку, поворотником ему помигай, чтоб убрался.

– Тут их не-е-ет…

– Тогда дави его нахрен, мудака, – у Керемета сдавали нервы: он сползал в кресле всё ниже и ниже, стараясь казаться незаметным.

Краулер дёрнулся и робко пополз вперёд.

«Давай. Не бойся, ничего он нам не сделает», – успокаивал Зауриэль.

Краулер полз, мост приближался, шагоход пятился – мелкими танцевальными шажками и прыжочками. Как голодная ворона, нашедшая гусеницу. Наконец, он посторонился, пару сотен метров шёл, держась вровень с кабиной, изучая содержимое чёрными оспинами глазков-камер (Баэль усилием воли запрещала себе смотреть на то и дело мелькавший в окне сбоку силовой клинок), а потом, резко развернувшись, помчался прочь.

– Что это было? – это её голос такой севший?

– Не важно. Гони!

Краулер загудел, рванул вперёд. Километров двадцать в час его предел по такой дороге. Баэль зажмурилась на мгновение, а потом запретила себе отрывать взгляд от арки. Пожалуйста, быстрее. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Это просто любопытный местный. Не наш, какой-то другой. Пусть он будет один, пусть он не перекроет мост, пусть он не займёт позицию на каком-нибудь грёбаном холме, коих тут десятки, чтобы разрядить в них плазму. Пусть он уйдёт. Пожалуйста. Познакомился – и ушёл. Пожалуйста.