Имплицитный фактор

Монахи торопливо задвинули деревянный ящик с бутылками тёмного стекла за золочёный створ триптиха и, переглядываясь, перемигиваясь и исполняя другие подобные жесты, свидетельствовавшие о высочайшей степени таинственности, поспешили на выход. Линялые коричневые мантии мелькнули среди гостей.

– Практически на самом видном месте винцо припрятали, – прокомментировал Лев Самарин-Троицкий. – Умно.

Морруэнэ рассеянно кивнула.

Они вдвоём устроились в широкой оконной нише, откуда открывался отличный вид на блиставшее, шуршащее дорогими нарядами и хрустевшее закусками торжество.

Ажурные высоченные ставни складня, отделявшего в обычные дни алтарное пространство от основного помещения храма Венценосных Мучеников, были сложены, открывая вид на прочно обосновавшийся в горнем месте длиннейший стол с закусками. Нововерцы в храмах не ели, но Самарин-Троицкий-старший, который арендовал помещение, был язычником, посему подобных тонкостей знать не хотел. Язычником он, к тому же, был достаточно практичным, чтобы не обрекать гостей на празднование на свежем воздухе под лепившим мелким снегом.

Выслушав короткую лекцию о еде в святых местах, Морруэнэ уставилась в окно. Северной стороной храм Венценосных смотрел на старую плотину и расположенное ниже по течению капище Заоколотного мира. Судя по рыжим пучкам костров, сегодня там тоже играли свадьбу. Сезон.

– Шашлыки жарят, – тоскливо констатировал Лев. Он презрел пристрастие собственной матери к модному нынче экономному «скандинавскому» типу стола с изобилием несущественных закусок. – Смотаемся потом к заоколотникам на поесть?

Морру промычала что-то условно-утвердительное. Она была занята увлекательнейшим делом: ставила бокал с компотом на свой круглый живот и с интересом наблюдала, как тот балансирует в такт дыханию.

– Хватит дурковать, – Лев отобрал у княжны стакан. – Опозоримся уже до конца, тогда можешь обляпываться.

Морруэнэ кивнула, мягкие тёмно-русые прядки коснулись бледных щёк – она обрезала волосы, от цвета соломы остались только кисточки-огоньки на концах. Сегодня Лев чуть ли не первый раз за время их знакомства чувствовал себя старшим и мудрым. И свалившаяся Ответственность начинала утомлять. Сегодня Самарин-Троицкий впервые чувствовал к Морру неловкую затаённую жалость: настолько нелепо смотрелась она в этом глухом бледно-небесном платье с юбкой в пол (какие нафталиновые сундучные бездны его исторгли? Как Морри вообще согласилась нацепить это на себя?), с этим потупленным взглядом и сцепленными в нервный замок руками в белых перчатках. (Если на её длинном носу сейчас повиснет слезинка – Морри не умеет картинно плакать, что поделать – Лев клянётся, они сваливают из этого поганого цирка немедленно. И плевать, что после такого за право придушить Льва будут, похоже, соревноваться батя и заоколотный император. Последний, к слову, мог бы и явиться на свадьбу любимой внучки). Но слезинка так и не повисла.

– Пойду узнаю, нашёл там батя священника или нет, – выдохнул Самарин-Троицкий. – Это всё его экономия – сначала размахнуться самый здоровущий храм арендовать на сутки, а потом на попятную пойти и отказаться от услуг священника, а, представляешь? Тебе помочь спуститься? Нет? Здесь побудешь? Ладно, я быстро.

Бесцельно полавировав в толпе, Лев собрал в равной степени поздравления и шутки сомнительного толка про первую брачную ночь от друзей, родственников, хороших знакомых, шапочных знакомых и людей, которых он видел впервые в жизни. Потом он заверил старшего брата княжны, меланхоличного вида невысокого юношу, затянутого в матово-чёрный гибкий доспех и державшего на сгибе локтя серебряную маску с изображением искажённого страданием лица, что проследит, чтобы Морруэнэ не рисовала в церковной книге срамных удов (не отрывая ручки от бумаги! В этом она мастерица) вместо подписи и не чудила никаким иным образом. Затем, когда княжича взяли в оборот расфуфыренные сестрицы (томные вздохи Фани: «а ты правда десантник? Балдею с десантников!» не предвещали несчастному ничего хорошего), Лев понаблюдал, как Аркадий аккуратно вышвыривает из притвора юродивых, предварительно изъяв у них столовое серебро, (невовремя словивший скаредность батя сэкономил и на тарифе «убогие сутки не портят вам праздник»), а отец и мать инструктируют о чём-то Тётушку, кивая ей на отодвинутый по случаю праздника в уголок алтарь с раскрытой церковной книгой.

Что-то подсказывало Льву, что священника они сегодня не дождутся. Эту мысль надо было слегка запить. Лев направился к столу.

Горнее место уже было оккупировано ангелом. Правая сторона лица ангела была распахана бугристыми шрамами, горбатый ломаный нос слегка свёрнут набок. Ангел был пьян. В то время, когда большинство гостей ещё только заливало в себя те дозы алкоголя, которые способствовали тому, чтобы беззаботно резвиться в конкурсах типа «найди на картошке экватор» и «воткни в яблоко зубочистку и загадай пожелание молодым», этот был пьян тяжело и мрачно.

Лев с немым вопросом протянул руку к початой бутыли и, после кивка ангела, плеснул вина себе (вопреки ожиданиям, бутыль оказалась почти полной).

Наёмник – никакой он не ангел, конечно, просто один из наёмников Кессельского – уставился на Самарина-Троицкого, усмехнулся криво:

– Ты. Думаешь. Я. Делаю. Что. Здесь, – пролаял он отрывисто и хрипло.

Самарин-Троицкий хотел, было, вежливо заметить, что он и сам не знает уже, что здесь делает, но это был театр одного пьяного в дугу актёра.

– Смотрю. Думаю. Как одно событие – это, например, – наёмник широким жестом обвёл храм, – изменит много жизней. Изменит. Ли? То ли это событие? – он покачал головой, как вяло встряхивающаяся собака, отвечая сам себе. – Вряд. Ли. Не то. А я ищу то. Понимаешь? – он поднялся из-за стола, оказавшись чуть выше Льва. Самарин-Троицкий испуганно отпрянул. – Правильное время. Правильное место. Правильное событие. Невидимый фактор, имплицитный фактор, тот, который изменит ход истории. Он есть – история потечёт так, – он плавно взмахнул рукой с длинными костистыми пальцами, – его не будет, – он треснул кулаком по раскрытой ладони, – история станет другой. Второй. Понял? Нет? Где он? Ты знаешь? – наёмник по-птичьи склонил голову набок. – Я. Знаю. Кажется, – он забрал бутылку из рук Льва и отсалютовал ею.