Имплицитный фактор

Индюшка вышагивала в высокой траве, красная пупырчатая голова мелькала среди зелени.

– Давай, – Самарин-Троицкий ткнул Оранжевого локтем. Тот приник к прицелу дельтийского ружья, сложившись в траве невозможной для человеческого позвоночника компактной загогулиной, и не двигался так долго, что можно было уснуть. – Быстрей, а то она всё поклюёт.

Индюшка посмела лазить в Федин лекарственный огород и подлежала каре.

– Не могу, – линзы на маске бликовали виновато. – Не хочется.

Самарин-Троицкий терпеливо вздохнул, отобрал ружьё и, пока настраивал прицел, прочитал нотацию о том, что не захочется Оранжевому смотреть на то, как с птицей, которой всё равно пора в суп, расправится Федя.

– Ты жестокое дитя сельскохозяйственной среды, – выдал Оранжевый. – А я продукт индустриальной культуры, мне жалко.

От Морруэнки он, что ли, таких сомнительных обзывательств нахватался? Самарин-Троицкий хмыкнул, плавно нажал на широкую кнопку, заменявшую на этой пушке спусковой крючок. Не произошло абсолютно ничего. Лев скомандовал Оранжу проверить птичку. Может, она хоть нагрелась? Оранжевый метнулся смазанным пятном, положил ладонь на голову очумевшей птице, как на лоб больного горячкой, немедленно получил клювом и заверещал. Вернувшись, он отрицательно помотал головой.

Самарин-Троицкий вздохнул, укоризненно потыкал пальцем хлипкие торчавшие проводки кустарной батареи, отложил ружьё и уставился в небо. Бездельничанье затягивало со страшной силой.

– Ты же вроде саламандра Заоколотного мира, – начал Лев задумчиво, – вы вообще должны быть вроде… – он развёл руками, силясь ухватить неуловимое объяснение, – … растений. И заниматься тем, что выращиваете… растения. И, наверное, не особо жаловать тех, кто растения ест. Разве нет?

Оранжевый надолго замолчал.

– «Выращиваем растения. Сами растения», – повторил он. Динамики маски плохо передавали интонацию, но звучало это… озадаченно? Оранжевый нервно, по-собачьи, встряхнулся. – Чувствую себя типичным/эталонным.

– Хрестоматийным? – подсказал Самарин-Троицкий.

– Наверное. Странно.

Помолчали.

Самарин-Троицкий считал странным, когда большую часть осмысленной жизни мечтаешь плевать на суеверия и развенчивать глупые сказки, а потом валяешь дурака в компании мифической твари, ощущая всю причудливость мироустройства.

Солнце заслонила тень. Самарин-Троицкий нарочито безразлично уставился на рыжие поникшие перья птичьей тушки и синие переливчатые лепестки, перевёл взгляд выше. Быстро она. И тихо. Лев пока плоховато разбирался в нестандартной мимике саламандр. Большие глаза прищурены, носовые щели раздуты, как у настороженной лошади, нижние части челюстей разведены в стороны. Может это сойти за торжествующую ухмылку? Учитель взялся составлять схему их выражений эмоций (приставая к каппианцам с дурацкими опросниками типа: «ваше лицо при виде сочного мотыля?», «ваше лицо, когда сочного мотыля успел перехватить более проворный джентльмен?») – надо разжиться этой схемой, что ли…

– Спасибо, Цветочек. На кухню тогда птичку оттащи, хорошо? – распорядился Самарин-Троицкий.

Она медленно кивнула, бросила взгляд на Оранжевого, стрекотнула, как сверчок, коротко, забросила индюшачью тушку на плечо и пошла в сторону флигеля.

– Вот тебе и «продукт индустриальной культуры», – заметил Лев, наблюдая за удалявшейся фигурой Цветочка. Будь она обычной девушкой, то, наверное, раскачивала бы бёдрами при ходьбе, двигаясь плывущей, самодовольной походкой – но у саламандр иное строение тазовых костей и ног, так что о скрытом самодовольстве можно только догадываться по движениям её хвоста. – Думаешь, донесёт или сама отъест?

Оранжевый пожал плечами:

– Выделывается, – проскрипели динамики его маски. – Доказывает, что от нас нет пользы, а она сама всё умеет.

– Кого-то мне это напоминает.

– Самки, что с них взять. Безжалостные нецивилизованные создания, – чопорно сказал Оранжевый, стянул шлем, аккуратно собрал в ладонь жуков-пожарников и смачно ими зачавкал.

Самарин-Троицкий согласно покивал и растянулся на траве во весь рост. Пригревало, утягивало в неглубокий летний сон, полный роения голосов, гула живой земли и всполохов под веками. В этом сне его кто-то звал, голос то отдалялся, то наплывал. Лев очумело сел, затряс головой. Голос не почудился. Самарин-Троицкий вскочил, переполошив мирно дожёвывавшего бабочку-капустницу Оранжевого. «Лёвушка-а», – фигурка Фани в белом платье сложила ладони рупором, – «лягушонка твоя в коробчонке приехала!» – Фаня заливисто расхохоталась. Лев погрозил ей кулаком, пробормотал Оранжевому: «извиняй, друг, но я к моему нецивилизованному созданию» и бросился бежать.

Нецивилизованное создание повисло у него на шее, радостно визжа – лёгкая, пахнущая пылью и солнцем, двуцветные волосы отросли, почти доставая до плеч – она сердито откидывала их, мотая головой.

– Ты чему ухмыляешься, а? – сказала она, зарываясь пальцами ему в волосы. Нет, про Лягушонку ей говорить, пожалуй, нельзя. – Не расчёсывался, пока меня не было, и рад?

– У меня такой духовный обет. Пока не останешься здесь жить, и бороду буду отращивать тебе назло.

– Не-ет, только не это позорище, – Морруэнэ смеялась, водя пальцами по его подбородку. Божки заоколотные, у неё, оказывается, может быть и не скрипучий голос…

– Тогда оставайся. Или возьми меня с собой. Ты сама говорила, что мы не должны быть болванчиками для метрополии, – Лев поставил её на землю и положил руки ей на плечи. – Я хочу быть частью того, что ты делаешь. Кто-то же должен говорить тебе, когда безумие перейдёт все пределы.