Страница 176 из 308
Утреннее солнце румянило белёные стены часовенок местночтимых святых, играло на золочёных штык-ножах на куполе храма Венценосных Мучеников, когда Гришка Рыло, зевая, вышел на крыльцо своей сторожки. Из-за стен уже доносилось крикливое блеяние сорная. Опередили всё-таки сегодня, уже дудят на своих дудах, нечестивцы.
Сон с Гришки как рукой сняло – Рыло сердито поправил пояс, ловко крутанул на пальце кольцо ключницы и сорвался с места, взметнув линялыми полами короткой рясы. В Пустыни Гришка был единым в трёх лицах: церковным сторожем, звонарём на испытательном сроке и работником свечного ящика на полставки. Отперев тяжёлый замок колокольной башни, он рывком открыл деревянную дверь и взлетел по высоким каменным ступеням. На чугунном теле большого благовестника плясали пятна света. На выдохе Гришка раскачал язык колокола, трижды замирая, когда глубокий звук проходил через него, будто Рыло был бесплотным, и улетал ввысь и вширь, довлея над гундосыми дуделками заоколотников.
Капище заоколотников с колокольни было видно как на ладони: островок пожухлой травы ниже по течению посреди растрескавшегося ила пустого русла. Лето выдалось засушливое, дожди видели редко, чахлый поток из-под красных от ржавчины створов еле шумел. Утрослав заоколотников не скрывался: весь обвязанный пучками травы, похожий на болотную кочку, играл на своей дудке, прыгал и кружился вокруг деревянных столбов с вырезанными на них рожами. У-у-у, Пашка Свинина, всё выделывается, саламандру Заоколотного мира изображает, или как оно там.
«Саламандра от слова «сало», тоже мне», – буркнул Гришка, погрозил «кочке» кулаком и потянул верёвки, привязанные к языкам зазвонных и подзвонных, сосредоточенно считая размерность такта. Пусть Свинина не думает, что истинноверцы приветствуют начало нового дня более вяло. Затрепетав, как и всегда, в те мгновения, когда звон рассеивался, впитывался в небо, землю и него самого, Гришка стал спускаться.
Рыло сократил путь, пройдя по мощёному длинному двору: с обоих сторон его стискивали высокие стены, там было тенисто и пахло сыростью даже в летний полдень, а в половодье заливало двор целиком, и Гришка всегда пересекал его бегом. Умом Рыло понимал, что сейчас вода стоит слишком низко, но, казалось, в тонкие стены ломится река, хочет смять их, шандарахнув по Гришке со всей дури. В центре двора располагалось толстое каменное кольцо фонтана-фиала – священники говорили, что оно подземной трубой соединяется с рекой, и раньше фонтан работал за счёт «принципа сообщающихся сосудов». Но труба, если и была, давно забилась, сейчас в фиале плавала зелёная жижа стухшей ряски.
Гришка отпер замок на двери часовни Агнии Печницы, зажёг лампадки, полюбовался на потолочную роспись: там мощная баба в ярко-синем платье запихивала ухватом в алые недра раскалённой печи рысь Заоколотного мира. Рысь: бурого цвета тварь с ярко-жёлтой гривой, ушами-кисточками и зеленющими глазами со зрачками-щёлочками улыбалась клыкастым ртом, словно только и приветствовала очистительные процедуры. Рыло взял уголёк, которые он специально хранил в ящике у окна, наклонился и на стене у самого пола часовни коряво вывел: «Миха Кистень, Тёха Тетерев, Моня Жбан». Потом Гришка проветрил часовни Прохора Золотаря (крепкий старец в защитном облачении ярко-жёлтого цвета ковшом на длинной ручке утрамбовывает в зловонную выгребную яму саламандру Заоколотного мира, саламандра не особо против, судя по её виду) и Абакума Кузнеца (дебелый мужик в красном, потрясая клещами, с позором изгоняет из кузни горстку крошечных муравьёв Заоколотного мира, большеглазые красные муравьи прижимают лапки к крошечным ртам и страшно сокрушаются по этому поводу). Рыло накорябал поминальню подельникам и там, и там. Всё, а Венценосных откроет кто-то из дежурных священников, когда глаза продерут. Гришка вернулся к колокольне с песком и тряпкой: перед открытием пустыни для паломников у него стало традицией натирать до блеска медные щиты на зданиях.
Большая доска на колокольне гласила: «Шл…з №5 Бахта 4 ступ…нь под…ёма на вы…оту 2,… метр…». Исполненный гордости, Гришка старательно тёр потемневший щит. Вот, аж четвёртая ступень духовного подъёма. Разве могут таким похвастаться эти нечестивцы ниже по течению? Правильно Гришка выбрал отбывать послушание здесь после того, как товарищество прижучили вояки заоколотного императора – благо, Рыло особо не наследил, так, щипкой занимался, а то бы тоже валялся с дымящимися дырками в брюхе. А Пашка дурак, пусть теперь танцует, как пчелой в задницу ужаленный, с пучками травы во всех местах.
Гришка тёр доску, бросая косые взгляды на противоположный берег: заместо моста тут была плотина с настеленными на неё серыми брёвнами гати – именно по ней паломники шли в пустынь со стороны древнего Федерального Тракта. Скоро попрутся – у них лагерь неподалёку, за рощей на том берегу. Священники говорят, как пошли появляться капища, народу стало много – и в часовни идут, и к соседям-заоколотникам, а некоторые и туда, и туда – не каждый мудрец разберёт, какая сила тут причастна, и какую подмазать следует.
Вон, первый показался: тощая фигура в лохмотьях ковыляла в сторону колокольной башни. Гришка отвернулся, драя доску усерднее. Выждав время, чтобы паломник успел подойти, Рыло бросил тряпку в ведро с песком, встал, подбоченившись. А потом слова «не видишь, рано ещё?» застряли у него в глотке.
Гришка на слабеющих ногах опустился на площадку башни, свесив ноги вниз и обескуражено глазея на подошедшего. Паломник был высок, рыжие лохмотья болтались вокруг него, треплемые ветром, открывая голое тощее, чёрное, как уголь, тело и переливающийся золотом и бронзой хвост-плеть. Он переминался на звериных ногах – словно на цыпочках стоял, как кошка или курица.