Страница 37 из 77
Просто что-то стряслось со временем.
Ларин видит забор, который дед заставлял красить каждое лето, и мы были все с ног до головы были в синей и красной краске, а в город в августе возвращаться так невыносимо не хотелось… Видит, как из будки выглядывает старый пес Волчок, у которого гниют глаза. Слабый и больной, еле волочет он за собой толстую ржавую стальную цепь. Он отказался жить в доме, выл и скреб когтями полы, просился к себе в конуру, хотел защищать. Больше ничего не умел.
Волчок умрет, когда Ларину исполнится девять. Ларин не почувствует ничего. Вообще ничего. Это странное чувство надолго останется с ним, почти на всю оставшуюся жизнь. Будет кончаться лето, второе пустое лето без Сашки, и старый тополь, растущий прямо посреди двора, заслонит длинной кривой тенью сарай… Волчок лежит и не двигается… Секунда: настороженно поднимает голову, слепо озирается. Нюхает воздух, чует чужого.
Цезарь стоял за забором и смотрел на свой старый двор. Хлопнула дверь летней кухни, и вышла бабушка. Толстая и маленькая, как плюшевая игрушка. В косынке и простом сером платье. У Цезаря ком встал в горле, но хватило сил и мозгов немедленно оттуда убраться. На холмы. Иначе... а что иначе-то?
Бродил, бродил, вспоминал; щедро и беспощадно лилось в голову то, о чем давным-давно позабыл. Узенькая, с худыми коленками, одиннадцатилетняя Лида, которая, даже спустя годы, вызывала у Ларина приступы восхищения. Красные пугающие губы Вальки. Или здоровяк Мамед с безумными глазами. Красными не то со злости, необъяснимой и страшной, не то от «травы». Вот он, под истошные Валькины крики, давит сороку. У птицы переломаны крылья, ей осталось совсем немного, но она пытается бежать. Не получается. Хрясть. И голова нееестественно вывернута вверх.
Свечерело, зажглись в окнах огни. Ларин сидел на склоне и смотрел на деревню. Хотелось есть и спать. Пирожков бы бабушкиных — откусываешь кончик, а затем ложкой толкаешь внутрь ломоть сливочного масла. И пусть мать споет что-то. Неважно, какую именно песню, пела она что могла, что помнила, хриплым медовым голосом. «Ложкой снег меша-а-а-я»… Глаза слипаются. Поцелует мокро в щеку или в лоб, прошепчет: «Доброй ночи» — и выйдет из комнаты, погасив за собою свет.
Не удержался, встал, легко, как пружина, и пошел через картофельное поле к маленькой, едва заметной в зарослях калитке: там можно подняться по тропе через огород, и выйти прямиком к будке Жука. Жук — это второй дедов пес, совсем маленький, плешивый звонок, а не собака, которого отравит сосед, когда Цезарю будет пятнадцать. Рядом с будкой Жука стоит большой котел, где варят похлебку свиньям, а слева небольшой загон, там ослица Машка, которую отчим, Капитан Золотой Зуб, глупый и надменный, забьет в голодный год уже после смерти деда.
Мысль такая: большинство людей, которые наполняют деревню этим вечером — давно мертвы.
Цезарь пробирается, точно вор, к бане, глядит из-за угла, в будке ли Жук, и тут открывается калитка в главных воротах, только что выкрашенная в ярко-синий цвет, и входит маленький Цезарь в шортах и майке, заляпанной пятнами от ежевики и кетчупа. В той самой майке. Мальчик входит тихо, стараясь, чтобы калитка не издала лишних звуков, он грустный, что-то тихонько бормочет и иногда шмыгает. Большой и небритый Цезарь, прячущийся за баней, вдруг понимает, что в этот момент у него появляется уникальный шанс. Вдруг понимает он, старый и злой, вредный и уставший, как бедняга Жук, что именно этот день может полностью изменить судьбу мальчишки, который идет к двери летней кухни, завидев, что там горит свет. Этого мальчишку ждет много страшного в жизни, но кажется, что кабы он знал, что стало с братом, куда тот делся, то жить не было бы так противно. Это именно тот самый день.
Цезарь возвращается тем же путем, что пришел, идет дальше, на дальние холмы, к вонючей запруде, где обитают злые русалки, которые оглушают охотников специальным звуком.
***
На первый взгляд все в порядке: Сашка со своей палкой наперевес стоит у самой кромки воды и ждет, у него смешное бледное и сосредоточенное лицо. Тогда, тому, маленькому Цезарю, Сашка казался взрослым и сильным, а теперь Ларин видел перед собой махонького и щуплого ребенка, которому страшно.
— Нет, Барсик, — Саша всегда хотел казаться матерым, поэтому плевался сквозь щель в зубах, курил дедовы окурки и матерился, выбирая самые стыдные слова, от которых у Цезаря горели уши. Ввязывался во все авантюры, какие только ни придумывали его идиотские приятели; однажды Цезарь даже начал подозревать, что они, проклятые друзья, просто используют Сашу, берут на слабо и потом смеются, глядя, что получилось. Смеются не вместе с ним.
— Умирать я вообще не собираюсь.