Ветер в сердце

Бесконечные дубравы, широкие поля и разлитые реки – живописные и вечные, проносились за окнами одинокой повозки. Она, нагруженная многочисленными чемоданами и кульками, просела и шла тяжело и неспешно. Несколько лошадок, тянущие свою поклажу, шли натужно и невесело, то и дело, фыркая и мотая буйными головами. Долгая дорога, вся в кочках да ухабах успела поднадоесть уставшим путникам. Они сидели по разные стороны своей крытой кареты и молчали. Пожилой человек, в коем угадывался сам князь Полянский, дремал, прислонившись головой к жесткой, то и дело вздрагивающей стенке. Молодая княжна сидела на другой стороне кареты с книгой в руках, но чтение у нее не шло. Ольга придерживала пальцем страницу, на которой остановилась около получаса назад, и смотрела в окно. Она никогда раньше не ездила так далеко от дома и понимала, что отец согласился на это только ради нее самой. Прошел ровно месяц с того злополучного дня, когда она выпала из седла. Она совсем недолго приходила в себя физически, но душевно была совершенно разбита. Сердце ее болело. Долго не могла она себе простить загубленную ею же самой Маркизу. А спустя какое-то время к чувству этому примешалось еще и другое, куда более сильное расстройство. Изо дня в день она ожидала письмо от князя Войковского. И чем дольше проходило времени, тем отчетливее она осознавала, что оно не придет. Ее растерзанное сердечко стонало от непонимания. Она поверить не могла, что Антон смог попросту забыть о ней. Какой черствый, должно быть, он был, раз не смог откликнуться на ее полное любви и преданности письмо. Она и помыслить не могла, что князь и в глаза не видел его, а после разговора с Албашевым и сам писать не решался, хоть душа его то и дело порывалась, чтобы сделать это.

Князь Полянский, видя печаль дочери, и не до конца понимая, в чем она состоит, решил выводить Ольгу из этого состояния, пока она совсем не разучилась улыбаться. Переговорив с Николя и заручившись его согласием, Андрей Александрович написал своему старинному другу Графу Р***. Тот не раз приглашал его погостить, но поскольку жил он аж во Владимирской губернии, Полянский всегда мягко ему отказывал, ссылаясь на дела и заботы отца в одиночестве растившего дочь. Теперь же, понимая, что подобный отдых и новые знакомства только на пользу пойдут Оленьке, он сам решил напроситься к другу, надеясь, что он не откажет в просьбе.

Совсем скоро Андрею Александровичу пришел ответ. Граф Р*** не только не был против их приезда, но даже настаивал на том, поскольку на днях устраивал праздник в честь именин свой младшей дочери Марии. Девочка, воспитанная на примере старших сестер, наслышанная от них о балах во дворце самого Императорского Величества, так хотела посетить поскорее такое знаменательное событие, что отец не смог ей в полной мере в этом отказать. Но по возрасту девочка была слишком мала для настоящего бала, и Олег Денисович, вопреки тому, что бальный сезон давно был закрыт, решил устроить подобное мероприятие прямо у себя в усадьбе. В письме он расписал Полянскому и о приглашенных им музыкантах из Петербурга, и об угощениях, приготовленных французскими поварами, и о танцах, которых с таким нетерпением ждала Маша. Андрей Александрович считал это чистым баловством, но и он не мог не согласится, что все это пришлось нельзя как кстати.

Ольга приглашение приняла нехотя, но с отцом спорить не стала. Совершенно расстроенная, с разбитым сердцем и без интереса она собиралась в поездку под оханье и аханье несчастной Алевтины. Старая нянька решением князя была недовольна и все время сборов ворчала и причитала, что в скором времени и вовсе надоело князю. Пару раз он прикрикнул на старуху, и она после того только все больше хмурилась и разговаривала с домашними сквозь зубы, словно бы они во всем виноваты.

Николя приехал проводить Полянских перед самым их отъездом. На омраченном лице его отражалась маска тревоги и печали. Никогда раньше он так надолго не расставался с подругой своего детства. Так привык видеть ее подле себя, что прощание давалось ему нелегко.

– Будешь ли ты скучать по мне, Оля? – тихо спросил он ее, когда чемоданы были погружены, а девушка села внутрь кареты и выглянула, чтобы попрощаться.

Она не нашлась, что ему ответить, просто сжала его протянутую через дверь руку и попросила:

– Присматривай за Василием, Николя. Не доверяю я Алевтине. Выпустит его на двор – и поминай, как знали.

Албашев только и успел, что кивнуть ей – к карете, натужно дыша, подходил Полянский. Молодой человек помог ему забраться и остался стоять, провожая взглядом удаляющийся дормез невесты. Была бы его воля, он помчался бы за ним следом и остановил лошадей, лишь бы не уезжала от него его Ольга Андреевна. Но Николя прекрасно понимал – подруге надобно развеяться и забыть ее печали. А ради того чтобы вновь увидеть ее веселое личико и озорной смех Албашев был готов потерпеть эти пару-тройку недель такой тяжелой для него разлуки.

Как и ожидалось, поездка далась Оле нелегко. Слишком много времени оставалось на собственные мысли, и они непроизвольно забивали ей голову, роились там темными стаями, заменяя одну тяжелую заботу другой. В дороге провели несколько дней, ночами останавливались на постоялых дворах. Один за другим сменяющиеся пейзажи поначалу радовали Ольгу, а потом и они набили оскомину, и девушка вовсе перестала смотреть в окно. А если и смотрела в него, то ничего перед собой не видела, потому что все ее мысли занимал Войковский. Когда же впереди показались первые деревни, принадлежавшие к Владимирской губернии, а потом и сам город, Оля вздохнула с облегчением. Оставаться наедине со своей печалью она больше не хотела и надеялась, что за знакомствами и празднествами забудет о своей несчастной любви и никогда о ней больше не вспомнит.