Страница 9 из 95
Когда-то давно уже он выработал для себя стратегию перед совершением действия непременно задавать себе вопрос: а не наврежу ли я кому-либо? Именно эта простая стратегия со временем разрушила в его голове традиционные представления о морали. Столкнуться с ней пришлось буквально сразу же. Тогда ему было пятнадцать, и он в разговоре с одноклассником на тему «что делать и кто виноват» на семейном поприще объявил, что не видит для себя смысла в создании семьи с детьми, что это не входит в его реестр необходимых к выполнению в жизни вещей. Натолкнувшись на вполне предсказуемый и очень глупый традиционный в таких случаях вопрос «как так можно?», он впервые противопоставил другой вопрос: «а кому от этого плохо?».
Оппонент не нашел, что ответить, заикнувшись, правда, что-то про продолжение рода, но и этот аргумент был легко расколот все тем же вопросом: а кому, действительно, плохо, если какой-либо конкретный гражданин не желает продолжить род по каким-то причинам? Этот метод очень помог ему впоследствии решить разные узкие вопросы, в первую очередь об отношении к тому или иному спорному явлению, которое вроде бы как порицается или, как минимум, не находит понимания, но при более детальном анализе никому, оказывается, особо не мешает, ничьих прав не нарушает, ни к каким отрицательным последствиям не приводит. Взрослея и оглядываясь на окружающих, он без всякого удивления констатировал, что сами-то они тоже, в принципе, понимают этот парадокс. Вроде бы ничего плохого нет, но все равно плохо, потому что не укладывается в стандартные для масс приоритеты. Как можно, например, не хотеть того или этого - да так: нет потребности, я и не хочу.
Правда, эта нить тянула за собой и другие нити. Как утверждал один религиозный фанатик в его присутствии, думать опасно, потому что так можно впасть в ересь, и был прав. Правда, если бы фанатику задали вопрос «а чем плоха ересь?», он бы вряд ли смог на него ответить без задействования религиозных догм. А догмы, как известно, до добра не доводят, догмы – это топоры, которыми рубят стволы здравого смысла. Догмы не дают развиваться, не дают осмыслять, созидать, делать выводы, так как являют собой тупую, необоснованную логически инструкцию «что делать», не терпят возражений и критики. Ересь была опасна тем, что уничтожала догмы, наглядно показывая, что отклонение от них не влечет за собой фатальные дурные последствия, а вот следование им как раз-таки отнимает у людей очень и очень много.
Обо всем этом думал гражданин по имени Егор Андреевич Ахмелюк, лежа в постели и наблюдая за мельтешением насекомого неизвестной породы в углу квадрата лунного света на потолке. Думал уже не в первый, не в пятый, а, наверное, в стомиллионный раз. И опять убеждался, что против этой утилитарной философии не попрешь, против нее просто нет разумных аргументов. Этакий супергерой, всадник на боевом коне сомнения с копьем под названием «зачем?». Всадник нещадно валил с ног догмы, стереотипы, штампы и прочую дрянь, которой даже в наше вполне либеральное и разумное время загажен мозг чуть ли не каждого. Сейчас Ахмелюку было уже двадцать три, прошло почти девять лет с того памятного разговора, и он не мог упрекнуть себя в том, что не действовал в соответствии собственной жизненной философии.
Наверное, как раз это позволило однажды Ахмелюку обнаружить, что он совершенно не парится по множеству вопросов, какие, казалось бы, обстановка неустанно взращивала сама. Почему один из лучших друзей упорно не желает общаться с женщинами, не имея в реестре своих изъянов ни парафилий, ни гомосексуализма? Почему, почему, не хочет – была, значит, какая-то на то причина, и нечего человека за уши в рай тянуть, надо будет, сам разберется. Почему он сам однажды отказался от отношений с девушкой, по которой долго, плодотворно и художественно сох, а тут она неожиданно сама пошла ему навстречу? Так надо было, на то у него была причина, и если сейчас ее нет, это не значит, что нужно нестись назад в прошлое. Почему его мало волнует, скажем, какой-нибудь ныне популярный архиважнейший социальный вопрос вроде «пятой колонны»? Потому что его не касается, во-первых, а во-вторых, инакомыслие ему самому было близко и понятно, непонятны ему были скорее позывы противников инакомыслия: неужели люди не понимают, что уравниловка материальная рушит государства, а уравниловка умственная разрушит все человечество в одночасье? Совсем ничему их история не учит. Горько подытоживая в голове этот факт, Ахмелюк сполз с кровати и пошел курить. Все равно не спится, надо бы включить комп, пошастать по интернету.
Запалив на системном блоке компьютера нажатием кнопки включения синюю контрольную лампу, он со вздохом натянул штаны, задернул штору – странная привычка отдергивать шторы на ночь при потушенном свете все так же не заставляла думать о себе, как и прочие дурацкие вопросы, так как были вопросы куда более насущные и важные, - и уселся перед засиявшим белым светом монитором. Глянул на часы. 2:36. В эту ночь Ахмелюк завалился спать неприлично рано, около часа, так как обычно ложился на рассвете, но погода испортилась – в его понимании испортилась, а в понимании других наладилась, во время «райской погоды», типичной для мая-июня, его всегда терзали головные боли, - и соответственно последствия заставили отступиться от типичного графика: лягу спать, может, пройдет, раз таблетки не помогают. От яркого света монитора заныли еще и глаза, привыкшие к мраку, однако было прекрасно известно: это на минуту, а значит, и париться повода нет.
Индикатор входящих сообщений показывал два непрочитанных. Это никоим образом не насторожило бы, писали ему много и часто – Ахмелюк официально нигде не работал, а халтурил «скорой компьютерной помощью» совместно с другом, договорились работать так, что «в первую смену» с девяти до трех работает Мансур, а после трех до девяти вечера – ведущий ночной образ жизни Егор. Занимались всем на свете: установкой операционных систем и программ, наладкой интернета, ковырянием в «железе», подбором нового подходящего железа для тех, кто не слишком петрил в этом, да еще иногда меняли экраны на телефонах и прочими методами поддерживали жизнь на всяких мобильных устройствах. Но он вышел из соцсети в половине первого, прошло всего два часа, пишут явно не по работе. А тех, кто писал бы ночью, было немного. Ахмелюк вообще существовал довольно автономно от общества, и сообщения, пришедшие на исходе ночи, не являлись хорошим предзнаменованием.