Страница 43 из 87
В ужасе шарахнувшись вглубь, я впился глазами в открывшуюся жуткую картину — лицо наемника казалось неестественно бледным в свете так и не погасшего ночника, лоб и щека вымазаны уже запекшейся кровью. Чьей? Матери? Брата? Или?.. Произнести имя сестренки я не смог даже мысленно. Но особый ужас внушали глаза незнакомца, ярко-алые, горящие жутким внутренним огнем, точно лава, бурлящая на дне вулкана.
Несколько мгновений я и монстр напротив пристально смотрели друг другу в глаза: я — испуганно, он — с непонятной яростью и болью. А потом он негромко выругался сквозь сжатые зубы, рывком поднялся на ноги и пулей вылетел из комнаты. Последним, что я запомнил перед тем, как потерять сознание, был его голос, негромкий и чуть хрипловатый:
— В этом крыле пусто! Сворачиваемся. Огонек, собирай наших!
— Уже, босс! Ждем в саду, — отозвался на грани меркнущего сознания приятный женский голос и наступила долгожданная темнота…
Очнулся я, когда за окнами, мрачно разбрызгивая по стенам кровавые блики, занимался рассвет. Ночник давно прогорел и в комнате царил полумрак, опутывая помещение холодом и пустотой. Я прислушался — в доме стояла пронзительная, жуткая тишина, лишь в коридорах, врываясь сквозь разбитые витражи окон, выл и стонал ветер, и с тихим шуршанием летали по полу желтоватые листы рукописей отца, вперемешку с моими рисунками.
Боль осознания накатила единой, сжигающей душу волной, заставившей сердце судорожно сжаться, пропуская удар за ударом, и я сперва тоненько заскулил, а потом и завыл, застонал, как маленький, раненый зверек, уткнувшись носом в пыльный войлок на полу. Мама, Дайнури, Лив… Я хотел умереть. И не знал, не понимал, как вышло так, что я жив, а они — нет.
(несколько строк перечеркнуты)
Сейчас ты, неожиданный читатель, можешь высмеять меня, презрительно скривиться и назвать трусом. Не стоит тратить на это свое красноречие — все эти термины я примерял на себя неоднократно на протяжении всей жизни. Теперь готов принять и твое порицание. Пусть я его и не услышу.
(еще несколько страниц отсутствуют)
…не знаю я и того, что было дальше и сколько это продолжалось. Помню только, как плакал, долго и безутешно, потом, выпитый досуха, не то засыпал, не то терял сознание, просыпался и снова плакал. Мир постепенно терял краски, наполняясь темнотой, потом вновь светлел и обретал цвета, а после все повторялось. Я задыхался и не мог заставить себя выйти из этого порочного круга отчаяния и боли.
Неожиданно край тяжелого бархатного покрывала приподнялся, пропуская в мое пристанище нежно-золотые лучики магического светлячка, парившего в паре сантиметров над полом. Чужие, горячие пальцы сомкнулись сперва на плечах, а затем крепко обхватили под грудью, и я почувствовал, как медленно покидаю свое убежище.
Сознание, потревоженное движением, снова поплыло и я непроизвольно застонал, пытаясь вырваться и понимая, что тело мне не подчиняется. А затем спина ощутила мягкое прикосновение шерстяного одеяла, ноздри уловили незнакомый, пряный запах трав и смутно знакомый голос мягко произнес:
— Твою дивизию, ребенок, ты что, все три дня оттуда не вылезал? — говоривший скрипнул зубами, грязно выругался шепотом и вновь обратился ко мне, — Эй, эльфенок, ты меня вообще слышишь? Твою мать, только не кончайся! Ладно, сейчас забираю тебя с собой, разберемся дома…
К моему лицу осторожно прижали мягкую, пахнущую цветами и пряностями, ткань и я вновь уплыл в сон, на сей раз не прерываемый кошмарами пережитой ночи. Лишь чувствовал, как поднимают меня сильные руки и теплый плед смешно щекочет щеку.
Словно почуяв направление моих мыслей, капитан легко поднялся на ноги и, подойдя к менестрелю, негромко что-то сказал ему на ухо. Парнишка поднял на него удивленные глаза, но кивнул и осторожно, как-то по-новому коснулся струн, заставив их не то заплакать, не то переливчато запеть на разные голоса. Шум в таверне стих почти мгновенно и голос паренька, неожиданно звонкий и нежный, мягко поплыл над нашими головами, завораживая и лаская:
Веками любовь воспевали поэты в стихах,
И нежность ее расцветала, как розы в саду,
Шли воины в бой с именами любви на устах,
В любви признавались, когда уходили в беду.
Когда мы любовь пропускаем в себя до конца,
И радость, и боль — все становится словно острей.
И бьются, колотятся вместе с любовью сердца
И время летит почему — то быстрей и быстрей.
Как много значений у этого слова вокруг,
Любовь — это счастье и сразу же горечь потерь
Она бережет нас, как лучший и преданный друг,
И сразу же бьет, словно учит «Не надо, не верь»
Я огляделся — замерли люди в таверне, как будто мальчишка-бард, прикоснувшись к струнам, остановил время. Чуть улыбаясь, за соседним столиком сидит Йен — штурман фрегата «Ларрийская чайка», немолодой уже, одноглазый, коренастый мужчина со здоровенным шрамом во все лицо. Задумчиво смотрит в окно Инар, боцман галиона «Вергри». Опустила под моим взглядом чуть покрасневшие глаза присоединившаяся к нам под вечер Элоиз. А песня все лилась, словно стремясь достигнуть того, кому была предназначена и не могла его достать — капитан Фаанмико молча глядел в стол перед собой и словно бы не слышал обращенных к нему слов.
Вот только любовь моя болью покрылась твоей,
Ее я собрал по крупицам из льда и огня
Тебя я искал в череде беспорядочных дней,
Забыв, что однажды Судьба обманула меня.