Страница 31 из 87
Паренек, угрем просочившись мимо меня, присел рядом, опустил емкость к себе на колени так, чтобы я мог дотянуться и протянул мне на ладони большой лимон. Вскинул глаза на восковое лицо штурмана и побледнел, как полотно. Испуганно глянул на капитана, но не произнес ни слова, замерев, словно истукан.
Фаанмико прошел к изголовью и склонился над раненым. Пару мгновений, не отрываясь, смотрел тому в лицо, затем на секунду положил ладонь на мокрые, спутанные волосы Ниара и, тряхнув головой, выдохнул:
— Готов. Начинай, ассистент.
...Я не знаю, сколько времени шла эта невероятная, граничащая с сумасшествием и преступлением, операция. Я помню только, как емкость с грязно-розовой водой сменялась на чистую, как жестко, до слезящихся глаз пахло в каюте спиртом и железом. Как крик штурмана то затихал, превращаясь в хриплый стон, то снова нарастал, становясь почти пронзительным. Помню свои руки в длинных, до локтя, хирургических перчатках, инструменты, сменяющие друг друга в онемевших от усталости пальцах.
Смутно помню, как бесшумно вошел в рубку боцман и засветил в руке огромный, яркий фонарь, освещая «операционный стол» и я только тогда понял, что снаружи начало темнеть. Помню испуганные, бледные физиономии матросов, заглядывающих в щели в двери и потемневшее лицо капитана, не сводящего глаз с бледного, покрытого испариной, бьющегося в агонии, штурмана. И четко запомнился собственный голос, прозвучавший в тишине, как набат:
– Отпускай, капитан. Все. Теперь дело за ним. Будет бороться — выживет.
И негромкий ответ пирата:
– Он выживет. Я уверен, Макс. Он не бросит нас!
И сознание медленно уплыло в темноту, одуряюще пахнущую кровью, полынью и счастьем...