Авантюристка

Одиннадцатого февраля на совещании в могилёвской Ставке было принято решение о наступлении в районе озера Нарочь. Генерал Эверт решительно возражал против наступления, потому как и погодные условия, и состояние вверенных ему воинских подразделений не позволяли осуществить прорыв на данном участке фронта. По донесениям разведчиков линия обороны немцев на данном участке была превосходно организована, и подобная военная операция была сопряжена с огромными потерями для русских, но его возражения не были услышаны, и был отдан приказ начать наступление.

На протяжении двух недель вторая армия героически «ломала» германскую оборону на Нарочи. Офицеры и солдаты, проявляя чудеса храбрости и мужества, проваливаясь по колено в талую воду, шли в убийственные лобовые атаки на колючую проволоку и германские пулемёты. Но прорвать немецкий фронт так и не удалось. Потери, как и предсказывал Эверт, оказались ужасающими: более восьмидесяти тысяч убитыми и ранеными и около пяти тысяч пропавших без вести. Все окрестные полевые лазареты и госпиталя оказались переполненными ранеными.

После провальной военной операции в штабе Западного фронта царило уныние. Эверт тяжело переживал неудачу, и, опасаясь контрнаступления со стороны германских войск, разослал всех своих адъютантов по самым опасным участкам фронта, с тем, чтобы собрать сведения об обстановке на местах.

Запольскому выпало ехать в Сморгонь, чему, признаться, он был только рад. Во-первых, под Сморгонью оставался полк, в котором он воевал до ранения, а во-вторых, оттуда было рукой подать до Залесья, где располагался прифронтовой госпиталь. Однако радостной встречи не вышло. Арсений отсутствовал в полку чуть более четырёх месяцев, но даже за столь непродолжительное время ряды его однополчан значительно поредели. Он недосчитался многих из прежних друзей и приятелей. Несмотря на то, что после неудачной попытки прорвать оборону русских, немцы более не решались на штурм, ежедневно позиции и укрепления подвергались массированному артиллерийскому обстрелу, но страшнее всего были газовые атаки, уносившие жизни сотен солдат и офицеров.

Обратной дорогой, повинуясь неодолимому желанию увидеться с Алёной, Арсений повернул в Залесье. Крюк вышел немалый, и до прифронтового госпиталя он добрался уже в сумерках. Вёзший его шофёр высказал вполне здравое предложение о том, что заночевать следовало бы на месте, поскольку проделать путь в сотню вёрст до Минска ночью не самое разумное решение. Запольский охотно согласился, и, предоставив шофёру искать место для ночлега, с замирающим сердцем отправился к зданию усадьбы, где ныне располагалась основное помещение госпиталя.

Комнаты сестёр милосердия располагались на втором этаже усадебного дома в южном крыле, там, где раньше находились помещения для прислуги. Несмотря на то, что был уже конец марта, ночь выдалась довольно холодная. Кутаясь в солдатскую шинель, которая оказалась куда теплее, чем её пальто, Алёна вышла на заднее крыльцо. Колени дрожали от усталости. Нынче днём ей пришлось ассистировать Соловьёву с самого утра. Прислонившись спиной к стене, девушка вынула из кармана папиросу и коробок спичек. Отсыревшие спички никак не желали вспыхивать. Несколько раз безуспешно чиркнув спичкой, она в сердцах шёпотом выругалась и вздрогнула, когда прямо перед ней зажёгся огонёк.

Разумеется, спичка вспыхнула не сама по себе. Колеблющееся пламя осветило мужскую руку и знакомый перстень с агатом, надетый на среднем пальце. Папироса задрожала в ставших непослушными пальцах. Торопливо убрав её в карман, Алёна молча шагнула в раскрытые объятья.

- Я нашёл тебя. – Запольский стиснул её в крепком объятии, прижавшись губами к виску.

Алёна вцепилась обеими руками в полы его шинели, словно боялась, что Арсений лишь привиделся ей, что его появление в госпитале, лишь плод её воображения, галлюцинация, возникшая из-за усталости и недосыпания.

- Я так боялась за тебя, - выдохнула девушка, прижимаясь щекой к его мундиру.

- Твоими молитвами, - отозвался Арсений. - Я должен кое-что вернуть тебе, - отступил он на шаг, собираясь снять распятье.

- Оставь, - улыбнулась Алёна, касаясь кончиками пальцев слегка заросшей щеки.

- Почему ты сбежала от меня? – огорчённо вздохнул князь. Ответа не последовало, и он продолжил. – Всё должно было быть иначе.

Что теперь говорить о том, - тихо отозвалась Алёна. – Сделанного не воротишь. Пойдём, - взяла она его за руку, - холодно здесь.

Это было так естественно - пригласить его войти. В это мгновение её совершенно не заботили приличия. Здесь, где каждый день может стать последним, глупо и расточительно отдавать даже минуту времени в угоду приличиям.

Комнату Алёна нынче делила с молоденькой сестричкой милосердия Лидочкой Корякиной. С тех пор, как mademoiselle Коршуновой (княжной Самбуровой девушка себя называть не осмеливалась) пришлось выслушать откровения родной тётки, между ней и Авдотьей, словно чёрная кошка пробежала. Они обе избегали друг друга, а потому на решение Алёны перебраться к Лидочке, дабы помочь малоопытной девушке освоиться в госпитале, madame Прохорова не возразила ни единым словом.

Лидочка оказалась барышней понятливой и после короткой церемонии знакомства поспешила оставить Алёну и Арсения наедине. Алёна принялась было хлопотать, налила воды в чайник, поставила на небольшой столик керосинку, но Запольский, ухватив её за руку, усадил к себе на колени. Арсений целовал её жадно, неистово, под его нетерпеливой рукой с головы Алёны сползла косынка, и короткие кудряшки рассыпались по плечам.