Страница 75 из 191
Алёна молча раскрыла ридикюль и выложила на стол паспорт, испытывающе взирая на madame Прохорову.
Авдотья Васильевна затушила окурок в пепельнице и вернулась к занятию, прерванному появлением нежданной гостьи. Вещи с дивана перекочевали в чемодан. Молчание было красноречивей любых слов. Madame Прохорова не собиралась помогать бывшей протеже.
- Я многому научилась, свободная пара рук никогда не будет лишней, - заговорила Алёна.
Авдотья резко развернулась и остановилась перед молодой женщиной, уперев руки в костлявые бока:
- Ты хоть понимаешь, куда ты собралась?! – повысила она голос. Но взгляд Алёны выражал так хорошо знакомое ей упрямство. – Впрочем, коли желаешь помочь, оставайся здесь. Раненных эшелонами с фронта везут, - пробормотала Авдотья, вновь возвращаясь к чемодану.
- Я поеду с вами, - настаивала Алёна.
Madame Прохорова захлопнула крышку чемодана и присела на диван. Среди сестёр милосердия было не так уж много желающих отправиться непосредственно к театру боевых действий, и каждая пара рук действительно ценилась на вес золота. Если Алёна пойдёт в общину, то ей наверняка не откажут в её просьбе, но тогда может случиться так, что они попадут в разные места, так не лучше ли будет согласиться с упрямицей, с тем, чтобы она оставалась под присмотром.
- Надобно будет бумаги тебе выправить. Завтра пойдём к Соловьёву. Он старшим назначен над сёстрами милосердия. Наш эшелон вечером отходит, - сдалась Авдотья.
Безусловно, Алёна не ожидала, что всё произойдёт столь стремительно, и едва появившись в Петербурге, ей почти тотчас придётся его покинуть. А ведь была надежда на свидание с Ворониным, но с ней пришлось попрощаться. Соловьёв поначалу решительно воспротивился тому, чтобы она вошла в небольшой отряд санитаров и сестёр милосердия, который отправлялся на Восточный фронт, и никакие уговоры на него не действовали. Лишь когда mademoiselle Коршунова заявила, что в таком случае она сама отправится в Галицию, сдался.
- И всё же я решительно не понимаю вашего желания попасть на фронт, Елена Яковлевна, - расположившись в вагоне за чашкой чая, - говорил Соловьёв, поблёскивая стёклышками очков. – Грязь, кровь. Это вам не в госпитале в Петрограде, - с каким-то особым воодушевлением произнёс он новое название северной столицы империи.
- А вам доводилось, Андрей Павлович? – поинтересовалась Алёна, макая кусочек сахара и обжигающе горячий чай.
- Мне? – нахмурился Соловьёв. – Доводилось, в 1905 в Порт-Артуре, - вздохнул он. – И всё же я вас не понимаю.
- Вы мне отказываете в патриотизме? – иронично поинтересовалась девушка.
- Нет-нет. Вовсе нет, вы меня не правильно поняли. Но право слово, Алёна, вы позволите мне вас так называть?
- После того, что вы сделали для меня, - улыбнулась девушка. – Безусловно, вы можете называть меня так, как вам того хочется.
- Я не желал бы вас обидеть. Ни в коем случае, но я знаю, вижу, что у вас нет того призвания, того сострадания и сочувствия, что движет истинной сестрой милосердия. Вы добровольно едете на фронт, но цель у вас совершенно иная. Так зачем?
- Я не стану лукавить перед вами, - Алёна аккуратно поставила на шаткий стол чайную чашку. – Вы правы. Я еду туда, чтобы найти одного человека.
- Видимо, он вам очень дорог, - пробормотал Соловьёв.
- Очень, - опустила ресницы Алёна.
- Что ж, не стану более пытать вас, - вздохнул хирург. – Завтра уже мы будем в Вильно.
- Вы не знаете, Андрей Павлович, Преображенский полк далеко от Вильно? – осмелилась поинтересоваться девушка.
- Право слово. Откуда же мне знать, - раздражённо отозвался Соловьёв. – Покойной ночи, сударыня.
Раздражение молодого хирурга было легко объяснимым. Встретив mademoiselle Коршунову, Андрей Павлович не смог совладать с вновь вспыхнувшим влечением, что испытал ещё при первой встрече. Именно поэтому, заботясь о предмете своих грёз, он поначалу отказывался похлопотать о том, чтобы Алёну включили в медицинский отряд. Горько было осознавать, что она рискует своей жизнь вовсе не ради него, и даже не порыв патриотизма тому виной, а чувство к другому, более счастливому сопернику.
Алёна не имела ни малейшего представления о том, что такое война. И Соловьёв, предостерегая её, был совершенно прав. Грязь, кровь, а ещё боль и слёзы. Сколько раз она плакала ночами, после того, как не удавалось спасти человеческую жизнь, и после операции, проведённой в полевых условиях, санитары, накрыв с головой очередную жертву страшной жатвы Бога войны, выносили тело из палатки. Молодые, здоровые мужчины гибли во имя непонятных ей идей. Но страшнее всего становилось, когда в суматохе дней выдавалась свободная минута, и приходили мысли о том, что где-то там, на полях сражений, находится тот, ради кого она оставила отчий дом. Что возможно, именно в эту самую минуту, он раненый лежит где-нибудь в полевом лазарете. О том, что он может быть убит, она старалась не думать, ибо тогда над ней нависала вполне реальная угроза лишиться рассудка.
Она не оставляла попыток найти Запольского. Сложность заключалась в том, что они не состояли в родственных отношениях, а потому обратиться с официальным запросом она не могла. Осторожные расспросы, разговоры солдат и офицеров, попавших в лазарет, скудные сведения о перемещениях русской армии, вот и всё, чем она располагала.
Единственным утешением для Алёны служили письма из дома. Она плакала, когда читала строчки, написанные рукой матери. Алевтина Георгиевна столь трогательно описывала всё, что происходило в отсутствие Алёны в усадьбе, что невозможно было удержать этих слёз. Она не увидела первые шаги сына, не ей были предназначены его первые слова. Ради чего или ради кого она оставила всё, что было ей дорого?